Денис Шабалов 
Право на жизнь

Метро – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=5806307
«Метро 2033: Право на жизнь: [роман]/ Денис Шабалов.»: ACT; Москва; 2013
ISBN 978-5-17-077671-9
Аннотация

«Метро 2033» Дмитрия Глуховского – культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж – полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают «Вселенную Метро 2033», серию книг по мотивам знаменитого романа. Герои этих новых историй наконец-то выйдут за пределы Московского метро. Их приключения на поверхности Земли, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду!
Вся история человечества – это войны, борьба. Борьба за выживание, за ресурсы, за независимость, за веру, за идеалы… Какой там гуманизм, какое «возлюби ближнего своего»?! Хочешь жить? Убей и забери. Вот и вся философия. Ведь право на жизнь и право на силу всегда идут рука об руку. Данил Добрынин и его боевые товарищи знают: если не взять штурмом хранилище Росрезерва – их родное Убежище рано или поздно превратится в могильник. Они просто хотят жить, и это их право – право на жизнь…

Денис Владимирович Шабалов
Метро 2033: Право на жизнь

Алло, мы ищем таланты!

Объяснительная записка Дмитрия Глуховского 
Три с небольшим года прошло с тех пор, как был дан старт проекту «Вселенная Метро 2033».
Сейчас вот, перед тем как писать вступительное слово к роману Дениса Шабалова «Право на жизнь», я подошел к своей книжной полке, на которой у меня выстроилось полное собрание наших сочинений, взял с нее «Путевые знаки» Владимира Березина и перечитал свою объяснительную записку к этой книге – первопроходцу нашей серии. И обнаружил в этой записке много обещаний (по большей части осуществившихся), главным из которых оказалось обещание публиковать в нашем проекте новичков.
Три года назад это казалось довольно смелым заявлением: любой редактор любого издательства скажет вам, что в нескончаемом потоке рукописей, который хлещет из его почтового ящика, нет почти ничего, стоящего публикации. Что найти талантливого автора – большая редкость. Тем более, если хочешь, чтобы новички писали исключительно на заданную тему.
То есть три года назад мы как бы бросили клич – довольно самонадеянно, не задумываясь о том, насколько все это реалистично. Просто мне лично показалось, что было бы здорово, если бы проект «Вселенная Метро» дал путевку в писательское ремесло не только мне самому, но еще и другим людям.
И вот прошли эти три года. Андрей Дьяков, Сурен Цормудян, Анна Калинкина, Грант МакМастер, Андрей Гребенщиков, Захар Петров, Игорь Вардунас, Ирина Баранова и Константин Бенев, и наконец Денис Шабалов – все эти люди начали с Метро. (Можно спорить по поводу Сурена, но «ВШНБ» тоже изначально публиковался на форуме еще старого) Почти половина всех книг, изданных в серии до этого момента, написана авторами с портала Metro2033.ru – и почти все они вошли в список самых любимых у читателей, а первое место на конкурсе «Лучшая книга Вселенной» два года подряд завоевывал некогда новичок Андрей Дьяков.
Я, помню, клялся, что «Вселенная» не превратится в фабрику, где сборка книг будет производиться конвейерным методом; сейчас вот смотрю на свою книжную полку и понимаю: пока нам удается оставаться креативной лабораторией.
Среди тех книг, которые выходят в серии, похожих друг на друга все еще очень мало, и «Право на жизнь» Дениса Шабалова, вторая книга будущей трилогии, опять здорово выделяется в общем ряду. А еще пуще выделяется в ряду авторов сам Шабалов. Но это надо прочесть роман и зайти на страницу Дениса «ВКонтакте», чтобы понять, о чем я.
На достигнутом останавливаться не в нашем стиле, поэтому сегодня, три года спустя, я повторяю призыв: пишите! Постите на портале Metro2033.ru! Участвуйте в жизни нашего сообщества! Все реально.
Если вы любите «Вселенную», то и «Вселенная» любит вас.
Аминь.
Дмитрий Глуховский 

Архипелаг Новая земля. Каменистые, пустынные острова, со всех сторон окруженные ледяной водой. Полярные ночи. Пронизывающий ледяной ветер. Ужасные хищники, появившиеся после Великой Катастрофы. И – голод. Самый страшный, самый беспощадный, самый непобедимый из всех врагов, с которым столкнула небольшую общину выживших новая реальность. День за днем, месяц за месяцем, год за годом люди отчаянно сражаются с ним, раз за разом заставляя на время отступать. Но они еще не знают, что таится под землей, совсем рядом с их убежищем. И что такое ИСТИННЫЙ ГОЛОД…

В Северной Конфедерац и, что образовалась на месте четырех станций метрополитена Санкт-Петербурга, всегда спокойно, как в Багдаде Гаруна аль-Рашида. Да и как может быть иначе? Ведь от всевидящего ока Алекса Грина не укрыться ни одному преступнику. Злоумышленник обязательно будет схвачен и понесет наказание в соответствии с тяжестью содеянного. Суд суров, но справедлив, ведь Грин – главный свидетель обвинения – никогда не ошибается. Никогда?..

После отражения нападения варварских орд на Полярные Зори в жизни рыжего саама Нанаса и его жены, «дочери небесного духа» Нади Будиной, кажется, наконец-то наступило долгожданное затишье. Казалось бы – живи да радуйся. Но Надя не может успокоиться, пока не побывает на месте гибели своего отца. Начальник гарнизона города Ярчук обещает помочь в обмен на сокровища, оставшиеся на базе подлодок в Видяево. Но только ли в этом дело? Кто знает, какие сюрпризы уготовила судьба молодоженам и их верным друзям? Ведь это – Север. Тут все иначе…

Встречайте завершение трилогии самого популярного автора «Вселенной Метро 2033», двукратного лауреата премии «Лучшая книга Вселенной»!
Империя Веган начинает тотальную экспансию с целью подчинения всего Питерского метро. Одновременно с этим Таран, Глеб и их команда узнают о секретном научном проекте «Алфей», благодаря которому есть шанс очистить от радиации всю поверхность Земли. Но у противоборствующих сторон свои взгляды на то, где должен находиться самый умелый наемник Петербурга во время войны. Из города приходится пробиваться с боем, навсегда сжигая за собой мосты. Впереди – многие тысячи километров смертельно опасного пути и постоянный страх – за себя, за друзей, а главное – страх того, что там, за горизонтом, может не оказаться ровным счетом ничего…

Пролог

По залитой утренним осенним солнцем железнодорожной насыпи, с подернувшимися ржавчиной полосами рельс и трухлявыми, рассыпающимися от старости шпалами, бежал человек.
Он двигался неторопливо, размеренно, временами переходя на шаг, доставая в такие моменты из подсумка на поясе бинокль и внимательно осматривая складки окружающей местности в поисках непрошеных гостей. С первого взгляда могло показаться, что человек обнажен – по всему его массивному, глыбоподобному телу во время движения то тут, то там вспухали чудовищные выпуклости гипертрофированных мышц – однако при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что виной тому впечатлению его черный, словно перевитый толстыми канатами искусственных мускулов, комбинезон. Он закрывал полностью все тело, за исключением толстой борцовской шеи, переходящей в мощный загривок, абсолютно лысый, без следа растительности череп и лицо с косым рваным шрамом на левой скуле, заросшее недельной щетиной, начавшей уже превращаться в маленькую курчавую бородку. Последние недели человек брился ножом, затачивая кромку до бритвенной остроты, и эта процедура не приносила ему удовольствия. Потому к бритью он старался прибегать как можно реже, и если бы не крайняя необходимость в опасных местах надевать шлем, человек, вероятно, отрастил бы бороду еще в самом начале своего путешествия. Бриться было не для кого – он старался избегать редких селений, сохранившихся пока еще на просторах его необъятной родины, лежащей в фонящих радиацией руинах, обходя их семиверстовыми крюками. Тем же существам, что встречались ему на пути, было совсем не интересно, гладко выбрит человек или нет. Их интересовали только две вещи: можно ли сожрать одинокого путника и насколько легко это будет сделать? И судя по тому, что человек до сих пор был еще жив, становилось понятно – к категории легкой добычи он не относится.
На спине человек нес внушительных размеров армейский рюкзак из камуфлированной ткани, с кучей карманов по всей поверхности. К верхнему клапану был приторочен спальный мешок, к нижнему – скатка с маскировочным комбинезоном. На правой стороне рюкзака – еще один чехол, поменьше, и по торчащему из него прикладу, общим габаритам и силуэту можно было с уверенностью сказать, что внутри находится ВСС «Винторез». Кроме винтовки, в арсенале человека имелся «Пернач» в кобуре на правом бедре, два обоюдоострых боевых ножа, для скрытности ношения закрепленных на поясничном отделе разгрузки, саперная лопатка и помповый дробовик в руках – небогатый арсенал для одиночки, путешествующего по радиоактивной, кишащей мутантами местности…
За все время путешествия человек не единожды подвергался атакам мутировавшей флоры и фауны, но только раз ему пришлось спасаться на очень кстати подвернувшемся огромном раскидистом дубе. Атаковавший его матерый куропат, повертевшись под деревом с полчаса и, не смотря на свой огромный вес, так и не сумевший стряхнуть человека, понял, наконец, что с этой добычей ему ничего не светит, и отправился восвояси. Для всех остальных, повстречавшихся с путником, день этой встречи стал последним днем их жизни. Можно было бы справиться и с куропатом – но патроны требовали строгой экономии.
Расчетливые, экономичные, точные движения; внимательный взгляд, ощупывающий окружающую местность… со стороны могло показаться, что человек собран и спокоен, однако это было совсем не так – в душе его бушевала гремучая смесь из ненависти и боли… В один миг исчезло все то, что он любил, все, что составляло хоть какую-то ценность в его жизни, и теперь внутри оставалась лишь пустота. Пустота – и крохотный росток надежды. Надежды на то, что слова, сказанные в воняющей аммиаком тьме канализационного коллектора, окажутся лживыми, и путь его все же будет не напрасен…
Дни шли за днями, и каждый следующий день как две капли воды был похож на предыдущий. Шаг – бег, шаг – бег, шаг – бег… Человек не придерживался дорог. Наоборот, старался спрямлять путь, где только возможно, выходя к окраинам населенных пунктов лишь для того, чтоб найти на карте свое местоположение – и вновь нырял в непролазные буреломы лесов. Он не стремился к людскому жилью. За годы, прошедшие с Начала, люди изменились и изменились далеко не в лучшую сторону. На ядерном кладбище, оставшемся от страны, практически не осталось поселений, готовых принять одинокого путника с распростертыми объятиями. Заряд дроби из-за частокола, а то и трескучая автоматная очередь – это все, на что мог рассчитывать странник, вздумай он попросить пристанища на ночь. Человек не боялся этого, нет. Он был в состоянии ответить на любой удар ударом еще более сокрушительным, но… он спешил. Спешил так, как не спешил, наверное, еще ни разу в жизни.
Сколько времени прошло с тех пор, как он тронулся в путь, – он не знал. Сбился со счета еще в начале, когда, петляя и заметая следы, отрывался от погони. Знал лишь то, что путь его начался в первой половине лета, а теперь стоит осень, и не за горами то время, когда землю укроет холодное белое пушистое покрывало. Однако его это не беспокоило. На вечерних привалах он разворачивал карту и видел, что движется в правильном направлении, и каждый шаг приближает его к заветной цели.
К Убежищу.
Человек возвращался домой.

Глава 1 У страха глаза велики

Караван двигался второй день.
Данил, реквизировав у Профессора атлас дорог, лежал на верхней полке и, глядя на проплывающий за окном пейзаж, отслеживал перемещение. Занятие это, надо сказать, было довольно нудное – колонна шла медленно, тряско, обходя щедро наваленные на пути препятствия, и Добрынин прилагал все усилия, пытаясь честно следить за окружающей местностью, а не клевать носом в полку.
Вчера вечером стартовали довольно бодро. Тронувшись, по тракту, кое-как укатанному редкими торговыми караванами, за четыре часа оставшиеся до темноты, успели пройти сто двадцать километров и на ночлег встали ввиду огромной электрической подстанции под Пензой. Тут же командиров групп вызвали в «Тигр» получать новые защитные комбинезоны. Приятное известие! Заполучить в личное пользование вместо ОЗК новенький демрон, да еще и двухслойный – мечта любого сталкера! Хасан, выдав указание одному из своих замов раздать костюмы, проворчал, что негоже бойцам одного подразделения быть одетым кто во что горазд.
– Прямо как в гражданскую, право слово… Кто в ботинках, кто в сапогах, а кто и вовсе в лаптях… – насквозь военная душа майора протестовала против такого бардака и требовала полного единообразия.
Кроме костюмов, сталкеры получили индивидуальные цифровые радиостанции, противогазы ПМК-3, особо ценные тем, что имели приспособление для приема воды и лупоглазые стекла повышенной обзорности, а также броники «КОРУНД-ВМ» пятого класса защиты, которыми была экипирована вся бригада. Раздали и боекомплект, по четыреста штук пять-сорок пять на брата. На этом культурная программа вечера закончилась. Выставили караулы – по одному человеку с кунга – и улеглись спать. Данил вооружился карандашом – опять же, отобранным у Семеныча – и сделал первую пометку в атласе, отметив пройденной расстояние цифрой «1». Думал, что пойдут с такой скоростью и дальше, однако ожидания его не оправдались. На следующий день с тракта пришлось сойти – за Пензой он, повторяя извивы проходящей здесь когда-то федеральной трассы М-5 «Урал», уходил на восток, а путь отряда лежал на север.
Дальше двинулись по дороге – вернее, ее остаткам – соединявшим когда-то Пензу и Мордовию. Здесь скорость пришлось резко снизить и ползти черепашьим шагом. Быстрее не получалось при всем желании – колдобины, ямы, лежащие поперек деревья, через которые, ломясь дуром, запросто можно было повредить ходовую даже у тягачей. Да еще локальные пятна, от которых следовало держаться подальше. Наткнувшись на такое пятно, приходилось искать обход, делать крюк порой в несколько километров, а потом опять нащупывая путь, выбираться на дорогу – не переть же напрямую через лес.
Часам к трем валяться на полке надоело, и Данил, в приказном порядке загнав туда Сашку с указанием отмечать пройденный населенные пункты, буде у дороги обнаружится табличка с названием, спустился за стол.
Обитатели кунга валялись по полкам. Бездельничали. Спали. Травили анекдоты. Кубович вообще ушел с самого утра в кабину, на наблюдательный пост. Как объяснил Урюк, таков был порядок – во время движения колонны рядом с водителем обязательно должен находиться один человек. Для наблюдения, подстраховки – да мало ли еще для чего.
Данил утвердился за столом, подтянул свой баул, вытащил из притороченного сбоку чехла «винторез». Разложил чистую тряпочку, расставил принадлежности для чистки, принялся за разборку. Отжал защелку магазина, отсоединил, отложил в сторону. Открыл затвор, проверяя отсутствие патрона. Чисто. Хоть и знал, что пусто там, – однако ж проверить не мешает…
С верхней торцевой полки с кряхтением сполз Профессор, уселся напротив. Кивнул на винтовку:
– Хорошая вещь. Давненько такую себе хотел, да как-то все не попадается… Где достал?
– Было дело… – туманно ответил Данил.
Семеныч понимающе хмыкнул:
– Понял. Где было – уже нет…
– Вроде того, – вернул усмешку Данил, ковыряясь в винтовке. – Ты мне лучше вот что скажи: какое у нас вооружение? Я ж командир все-таки, обязан знать. У меня вот «Винторез». У Сашки АК-9. Ван – снайпер, СВД у него. У Лехи… – Данил вдруг понял, что даже представления не имеет, каким оружием пользуется Шрек. – Слышь, Лёх, у тебя какой ствол?
– Майор Аббас вчера «Печенег» дал. И три короба по двести, – прогудел Шрек сверху, имея в виду короба с лентой на двести патронов. – Еще КПВ обещал… Как приедем.
Данил кивнул – то-то у Шрека в багаже чехол длинный с вечера появился. И еще радовало то, что Хасан все-таки учел его пожелание. Мобильный КПВ в составе группы – это не просто круто. Это – мощно.
– Во как… У Лехи – «Печенег». И КПВ в перспективе. «Грозу» и «Миними» я видел. Еще что-то есть?
Семеныч оглянулся на дрыхнущего на нижней полке Урюка.
– У Ахмеда парочка семнадцатых «Глоков» имеется. У Кубовича то же самое.
– А у тебя?
– А мы без выпендрежа, – улыбнулся Профессор. – SIG SG 550 у меня. С подствольником. Пистолетов нет – не признаю я их…
– Это ты сейчас пошутил, да? – улыбнулся Данил. – Если SIG – без выпендрежа, то что же тогда выпендреж в твоем понимании? FN SCAR?
– FN SCAR – это да… – протянул Семеныч. – Да только дорогой, собака, не укупишь. У Хасана именно такой, тоже с подстволом и оптикой. Я разок с него стрелял. Идея хорошая – в одной штурмовой винтовке два калибра объединить. Хочешь – пять-пятьдесят шесть пали, а ствол переставил – вот тебе и семь-шестьдесят два… И как только наши не додумались?..
– И где вы только патроны берете?.. Да и сами натовские стволы – откуда?..
– Места надо знать, – усмехнулся Профессор. – Мы ж везде бываем. И на востоке и на западе… Порой, такое находим – только руками разводишь!.. Несколько лет назад перевалочную базу НАТО в Ульяновске вскрыли – была такая до Удара, имели дурость наши правители врага себе на шею посадить… Эх и много ж оттуда вывезли!.. И оружие и снарягу, и техника там на консервации стояла… И патроны, конечно. У нас на складах их – горы, как в рейд выходим – под горло затариваемся. А если в рейде заканчиваются – такое, правда, очень редко случается – так его коммерческий аналог, патрон.223 Rem можно и в охотничьих магазинах найти. Тяжеловато, правда – но можно…
– Помнишь, Дан, «Охотник» ломали? – с верхней полки послышался полный иронии голос Сашки.
– Ну…
– Ты тогда, случаем, парочки ящиков пятого натовского калибра не заныкал от меня? Я что-то их там не заметил…
Данил на сей явно риторический вопрос отвечать не стал. В тот выход они и без натовского патрона неплохо прибарахлились. А главное – ОЗК себе раздобыли, хотя и пришлось от стаи сирен отбиваться.
– Так я про крупные магазины-то говорю, – поняв Сашкину шутку, ответил Семеныч. – В «Охотник» ваш смысла не было такой патрон завозить – городишко маленький, кто ж его купит? Разве что под заказ… Вы наверняка и карабинов-то там не нашли. Так?
– Вертикалки двенадцатого калибра, – ответил Данил, окуная тряпочку в масло и приступая к чистке.
– Вот. Ни «Вепря», ни «Сайги»…
– Ладно, подведем итоги. Получается, у нас и бесшумка есть, и штурмовое, и даже пулеметы…
– Главное, чтоб эти пулеметы не снижали мобильности, – проворчал Семеныч. – Слышь, Леха, ты КПВ-то утащишь?
Вместо ответа Шрек свесился с полки, ухватил его левой рукой за шиворот и аккуратно приподнял. Полка под тремя центнерами заскрипела, просела дугой, но крепления выдержали, и Семеныч, боясь пошевелиться, повис в воздухе. Вид у него, поджавшего ноги и медленно поворачивающегося вокруг собственной оси, был до того оторопевший и уморительный, что Данил с Сашкой разом грохнули, разбудив Урюка и Ли. Привычный Счетчик, глянув на эту картину, зевнул и перевернулся на другой бок, а Урюк, раскрыв рот, принял вертикальное положение и начал то ли спросонья, то ли от удивления тереть руками глаза.
– Хрена се… Шеф, в тебе сотка-то есть вроде?
– Есть, – просипел куда-то в стену перекрутившийся спиной к столу Профессор. – Слышь, сынок, ты б отпустил меня… Верю я тебе, верю!
Леха аккуратно опустил Семеныча задницей на полку и опять улегся на свое место.
– Зря вы его Шреком погнали, – разворачиваясь лицом к столу и поправляя вставший дыбом комок, пробормотал Проф. – Надо было Халком. Такой же здоровенный…
– Слушай, Леха, а ты не хочешь к нам на базу сгонять, как все закончится? – спросил гиганта Урюк. – Ведь рассказывать буду – не поверят!
Шрек что-то буркнул сверху, по смыслу отрицательное.
– Ну и зря, – огорчился Ахмет. – Чемпионство базы по жиму и приседу – твое! А за это неплохой приз полагается.
Леха, начисто лишенный тщеславия, опять что-то недовольно пробурчал.
– У нас сейчас один приз, – Данил отложил в сторону промасленную тряпку и принялся собирать винтовку. – И после этого приза ему твой чемпионат – по боку.
– Точно, – подтвердил Семеныч. – Но чемпионат он выиграл бы однозначно. Я, например, столько даже в унике одной рукой не потяну.
– Что за «уник»? – раздался сверху заинтересованный голос Сашки.
– Универсальный комбинезон.
– Интересно… И что же – можно дополнительный вес тягать? Эк-за какая-то…
Профессор пожал плечами:
– Да, в него и экза встроена.
– У тебя есть экзоскелет? – недоверчиво покосился на Семеныча Данил. – Покажи…
Он читал в детстве про такую штуку в книжках и видел в некоторых фильмах, но считал это фантастикой, не имеющей под собой ничего реального. А тут вдруг ему довольно-таки будничным тоном заявляют, что костюмы эти все же существуют и один такой даже можно увидеть своими глазами! Да этот случай просто нельзя было упустить!
Однако посмотреть экзоскелет в этот раз не получилось. Динамик громкой связи, закрепленный под потолком, внезапно ожил и голосом Хасана проскрипел:
– Колонна – на месте. Локалка. Квадры – на выход. Пятый, шестой – поиск прохода. Первый-четвертый – периметр. Дистанция двести метров. Экипажам один-два – обеспечить охрану. В темпе. Возможен контакт с противником. Экипажам три-пять – готовность номер один.
В следующее мгновение сонную атмосферу кунга словно ветром сдуло. Данил подскочил к своим сумкам, благодаря себя за предусмотрительность – новенький демрон и остальная снаряга лежали сверху, и потребовались секунды, чтобы развернуть баул и начать лихорадочно одеваться. Две минуты – и он готов. Рядом копошился Сашка, застегивая последние липучки на бронике. Профессор с Урюком завязывали шнурки на «берцах», зато Счетчик и Шрек уже стояли в полном боевом, поглядывая на командира. Такими результатами Данил остался доволен – боеготовность была на должном уровне.
– Слышь, Семеныч, а что ж ты свой уник не одеваешь? – спросил Сашка, вытаскивая противогаз.
– Смысла нет на каждый рядовой выход его таскать, – проворчал тот. – Энергозапас-то не вечен.
– Все, хорош болтать, – оборвал их Данил. – Семеныч, после доскажешь. Выходим!
Группа в полном составе рванула наружу. Выходили по трое, стараясь как можно меньше открывать двери и впускать внутрь радиоактивную пыль. Едва спрыгнув на землю, Данил знаками отослал Ли со снайперкой на крышу кунга, Сашку с подоспевшим Кубовичем поставил прикрывать хвост колонны, Урюка и Профессора – следить за флангами, а сам со Шреком рванул в голову. Пробегая мимо второй машины, автоматически отметил, что группа Арийца только выбиралась – и еще раз позволил себе пару мгновений погордиться боеготовностью собственных орлов. Не зря вчера перед Семенычем хвост распушал.
Разведка на пятом и шестом квадрациклах уже уходила в поиск. Взревывая двигателями, квадры выкатывались из фуры, и, медленно переваливаясь по колдобинам, расходились вправо и влево вдоль границы пятна. Данил подошел к коробочке, пыхтящей на холостом ходу во главе колонны, взобрался на броню, глянул на всякий случай на дозиметр – двенадцать рентген. Терпимо, но ближе подходить не стоит. Огляделся с высоты, поправляя сбившийся во время бега наушник гарнитуры в левом ухе.
Колонна стояла на насыпи, посреди молодого редколесья. Насыпь – все, что осталось от когда-то покрытой асфальтом трассы – в сотне метров по ходу движения плавно изгибалась вправо, и деревца не давали рассмотреть, что же там, за поворотом. Во все остальные стороны местность просматривалась достаточно хорошо, чтобы не беспокоиться о засаде. И хотя впереди находилось локальное радиационное пятно, все ж-таки этот сектор тоже не стоило упускать из-под контроля. Нехороший он какой-то. Бывает так. Вроде обыкновенный кусок дороги – а не нравится, хоть ты тресни.
С обеих флангов, на некотором расстоянии от бэтэра, стояла разведка на квадрах. От колонны к ним тянулась колея, проделанная прямо по молодому лесочку. Черные фигурки в демронах, привстав в седлах, осматривали окрестности в бинокли.
«…Да, действия на местности у Братства отработаны по высшему разряду, – отметил Данил. – Попробуй-ка такой колонне, которая идет по всем правилам, с разведкой, устрой засаду – живого места не оставят, – он еще раз огляделся по сторонам. – Ага, вон и майор с КШМ идет. Интересно, зачем он полную боеготовность объявил? Вроде тихо…»
Хасан, запрыгнув на броню, встал рядом. Сунулся в бинокль, осмотрелся по сторонам, особенно долго вглядываясь в поворот впереди. Что-то пробурчал – Данил из-под противогаза не расслышал, но понял, что поворот майору тоже не особо нравится.
– В каком ухе зудит?
Добрынин слегка обалдел, но виду не подал – у каждого свои тараканы.
– В левом…
– Точно. Значит я прав, – отозвался Хасан, вновь прикладывая бинокль к стеклам противогаза. – Паршивый какой-то участочек…
– Тоже поворот не нравится?
– Угу. Что чувствуешь?
– Да так… – Данил хмыкнул. – Шестое чувство не объяснишь…
– Точно. У меня в коробочке, – он пнул ногой башню БТР, – сержантик молодой сидит. Я его полгода из третьей бригады перетягивал, даже процент с добычи обещал. Вот у него чутье будь здоров развито. Локалка впереди есть – но слабая. Не из-за нее стоим, а из-за вот этого шестого чувства. Сержантик мой по дорожке двигаться ни в каком виде не желает, и я ему верю. Что-то он чувствует…
Данил, слишком много повидавший и испытавший, к этим словам отнесся с предельной серьезностью. Да, бывает такое. У Саньки, например, чутье тоже развито и не в пример сильнее, чем у него. Не зря ж он тогда, в первый еще выход на поверхность, от домика на элеваторной площади его тянул. И в здание детсада упирался идти. Как говорил – так и вышло, хлебнули тогда…
– Что делать будем?
– Разведка выдвинулась. Сейчас вернется – решим, – ответил майор и заговорил в микрофон: – Квадры один-четыре, прочесать местность. Дистанция – четыреста метров. Вернуться на исходную.
От квадрациклов послышался рев – разведка стартовала. Ломая тонкие стволики, вездеходы ушли вперед, сделали по лесочку несколько кругов и замерли на исходных. Видимо, доложили что-то по закрытому командирскому каналу, потому как Хасан удовлетворенно кивнул:
– Оставайтесь на месте. Квадры пять-шесть – как успехи? – это уже по открытому.
– Квадр пять. Нашел проход, товарищ майор. Локалка тянется дальше на восток, но в северном направлении есть коридор. Протяженность четыреста метров, проходит сквозным.
– Расстояние от колонны до входа?
– Метров двести…
– Фон есть?
– Десять на входе, внутри около шестидесяти.
Шестьдесят рентген для двухслойного демрона фон плевый, можно и пренебречь.
– Ширина коридора? – продолжал между тем допрашивать бойца Хасан.
– Метров шесть, не больше, товарищ майор.
– Поверхность ровная?
– Пройдем…
– Изгиб трассы с твоего места видно?
Небольшая пауза – боец, видимо, осматривался.
– Так точно, – послышалось наконец. – Место изгиба метрах в двухстах, может, чуть дальше. Там туман, но не плотный, просвечивает.
Данил прямо-таки почувствовал, как напрягся майор. Да и сам он насторожился – туман в жаркий день, когда солнце только-только миновало зенит? К чему бы это…
– Описать можешь?
– Наблюдаю два неплотных туманных облака на некотором расстоянии друг от друга, – тут же отозвался пятый квадр. – В остальном – чисто, движения нет.
– Квадр шесть, что у тебя?
В наушнике зашипело – видимо, шестой отдалился уже на значительное расстояние, и канал начало забивать помехами. Потом донеслось:
– Без изменений. Двигаюсь на запад вдоль пятна. Расстояние от колонны – тысяча четыреста. Фон – сто…
Хасан помедлил несколько мгновений, видимо, что-то решил и скомандовал:
– Квадр шесть – возвращайся. Квадр пять – на месте. Квадры три-четыре – следуйте к пятому. Осмотреть местность на выходе из коридора. Квадры раз-два – замыкают колонну. Всем – внимание. Экипаж кунгов три, четыре, пять – на крышу, особое внимание на туман. Экипажи один, два – рассредоточиться по периметру. Выдвигаемся к коридору. КШМ – к коробочке.
С хвоста колонны раздался рев – «Тигр», ломая деревца мощной пластиной бампера, пошел по правому флангу колонны, в обход. Данил спрыгнул на землю, вслед за ним сполз Хасан.
– Обходим? – внизу, рядом со Шреком, стоял Ариец.
– Да.
– Ну – добро…
– Не нравится мне этот туман… – майор побарабанил по рукояти своего ствола и Данил только сейчас заметил, что в руках у него и впрямь FN SCAR. – Опять же, сержантик мой упирается… Ну да ладно. Все, господа, выдвигаемся. Пойдем медленно, пешей скоростью. Ваши сектора – двенадцать-три-шесть.
Хасан запрыгнул на порожек подошедшего «Тигра» и подал знак водителю – трогай. По лесочку уже шло движение – квадры перегруппировывались, БТР, сдав немного назад, съехал с насыпи и, оставляя за собой коридор в молодняке, двинулся потихоньку за командирской машиной.
– Внимание отделение! – Данил щелкнул кнопкой переключения каналов, переходя на внутреннюю волну группы. – Построение прежнее. Движемся с колонной, держим периметр. Счетчик – на месте, сектор двенадцать-три-шесть, общий обзор. Я, Шрек – сектор двенад-цать-два. Попович, Кубович – сектор четыре-шесть. Урюк – к Профессору, на правый фланг. Сектор два-четыре.
– Сектор девять оголить? – уточнил Ахмет.
– Да. Ты нужнее справа.
– Понял.
Двинулись. Бэтэр пер по леску без помех, подминая деревца словно сухой тростник. Данил, Шрек и присоединившийся к ним Ариец шли справа. Леха держал наперевес «Печенег», Илюха – свой сто пятый «калаш» со спаренными желтой изолентой магазинами. Данил раз оглянулся – где-то в районе четвертого кунга, в середине колонны, двигались, озираясь, четыре черные фигуры – Профессор, Урюк и два бойца из группы Арийца. В самом хвосте виднелось еще четверо.
Двести метров до входа в коридор протопали за несколько минут. Здесь, у самой его горловины, уже стоял «Тигр». На крыше, во вращающемся люке за пулеметом, сидел боец.
– Коробочка – вперед, – прозвучал на общем канале голос майора. – КШМ прикрывает, замыкает колонну. В случае опасности – действовать по обстановке. Квадры – встречайте. Внимание по всем направлениям. Работаем.
БТР взревел, выбросив из выхлопных труб два черных облака, двинулся вперед, за ним в коридор потянулась колонна. Данил, двигаясь практически вплотную к борту коробочки, глянул на дозиметр – шестьдесят. Не соврала разведка.
Неизвестно, как там с левого фланга, – обзор в ту сторону закрывал БТР, но местность на правом пока оставалась пустынной. Двигались осторожно, стараясь не свернуть ноги на валящихся в разные стороны из-под мощных колес бэтэра скользких древесных стволах. Ариец пару раз споткнулся, чертыхнувшись. Спасибо Шрек поддержал. Сам Леха шагал по деревцам, как по асфальту, под его весом они прогибались и трескались, словно тонкие соломенные прутики.
Данил не уловил момент, когда появился и начал заполнять окружающее пространство странный гул… Он возник как-то незаметно, исподтишка и постепенно разрастался до тех пор, пока не стал слышен слишком уж явно. Низкий, тяжелый, вибрирующий… Добрынин сморщился, словно от горечи, почувствовав, как мелко задрожала земля, заныли зубы и под языком забил фонтан горчащей слюны. Бойцы вокруг завертели головами, пытаясь понять, откуда ждать сюрпризов, – гул шел со стороны тумана и каждое мгновение становился все громче и громче…
– Колонна – на месте! – рявкнул Хасан. – Сектор девять! Внимание всем! Не стрелять без команды!
Всем – значит, всем. Данил, подпрыгнув, ухватился за скобу под выхлопной трубой бэтэра, и, упав на броню, припал глазом к окуляру оптики. Нащупал угольником прицельной сетки висящий над насыпью туман – дымка виднелась отчетливо, призрачное облако слегка клубилось, сквозь сизоватую текучую муть чуть проступали очертания насыпи. Второе облако находилось неподалеку, метрах в сорока, и, приглядевшись, Данил заметил, что по насыпи между ними тянется темного цвета полоса – рельсы. Все это произошло в одно мгновение, а в следующее гул скачком усилился и из левого облака тумана вывалился… поезд.
Странное это было ощущение – смотреть на поезд-призрак. Состав, колеблясь бледной дымкой вагонов, медленно проплывал, появляясь из одного облака и исчезая в другом. В оптику ВСС Данил видел в окнах пассажирских вагонов людей. Они читали газеты, разговаривали, пили чай из стаканов с алюминиевыми подстаканниками, смотрели наружу, за окно – но караван был для них невидим… Они находились сейчас в другом месте, жили в другом измерении – да и жили ли? Мелькнули белые занавески, жидкие букетики цветов на столах, бутылки пива, минеральной воды… И вдруг его внимание привлекло небритое, серое, осунувшееся лицо мужика, стоящего за окном. Он, раззявив рот, смотрел на колонну – и видел! Поднял руку, желая, видимо, помахать – но вагон уже нырнул обратно в туман. Проплыл мимо следующий с окнами, задернутыми шторами, и крупной надписью под крышей – «РЕСТОРАН». Потянулись плацкарты, стали видны фигуры людей, перемещающиеся в проходе… На вагонах – чуть пониже окон, на белой табличке – он вдруг прочитал конечные пункты следования состава: «Москва-Челябинск».
Это был какой-то… сюрреализм. Сон, кошмар, что-то необъяснимое. Данил чувствовал, как помимо его воли растягивается от ужаса лицо и куда-то далеко вниз отваливается мелко дрожащая челюсть. Картина проплывающего поезда была мирной, но настолько жуткой, небывалой и неестественной, что его вдруг начало мелко трясти и накатил мерзкий какой-то, могильный, пробирающий до костей озноб. Он рывком оторвался от прицела, машинально пытаясь протереть глаза – но рука наткнулась лишь на стекла противогаза. Снова глянул на насыпь – в тумане мелькнул последний вагон, и гул начал постепенно стихать.
Тишина. С полминуты Данил, словно в каком-то трансе, продолжал пялиться в туман. Тишина в эфире стояла такая, что казалось, будто колонна попала в вакуум. Внезапно он почувствовал, как режет высохшую роговицу глаз – все это время, пока поезд шел мимо, он просто-напросто забыл моргать… Моргнул, сглотнул, поперхнулся – горло пересохло полностью. Закашлялся. Тут же в наушнике послышались такие же перхающие звуки – бойцы постепенно приходили в себя.
Первым, как и положено командиру, опомнился Хасан.
– Колонна, внимание! – раздался на общем канале его хриплый голос. – Возобновить движение. Стоп на выходе из коридора. По сторонам смотреть!
БТР взревел и двинулся вперед, но Добрынин как лежал на броне, так там и остался. Чувствовал, что, спрыгнув, – упадет. Ноги дрожали, мускулы судорожно дергало. Оглядевшись по сторонам, увидел, что его отделение, всё, как один, ковыляет на подламывающихся ногах обочь дороги, наплевав на команду держать заданный сектор. Только Шрек, шагающий неподалеку, двигался по-прежнему твердо – то ли не видел, то ли не понял, что видел…
Данил соскользнул с коробочки, споткнулся – ноги и впрямь подогнулись – но быстро восстановил равновесие.
– Внимание, первое отделение! – голос сипло пустил петуха. – Подтянуться! Урюк, ты чего там ковыряешься? В носу что ли?! Внимание по сторонам, не расслабляемся! Движемся, не отстаем!
Бойцы, услышав звук командирского голоса, встрепенулись, пошли бодрее, зашарили стволами по сторонам. Вокруг опять стояла тишина, лишь ветерок покачивал тонкие стволы деревец, и казалось, что не было этого жуткого поезда или он, по крайней мере, примерещился, как кошмар в полуночном бреду.
Спустя несколько минут дозиметр защелкал реже – уровень излучения снижался – и по этому признаку стало понятно, что колонна, наконец, вышла из коридора. Хасан, дождавшись, пока последний кунг окажется за его пределами, скомандовал остановку:
– Колонна – на месте. Экипаж третьего и четвертого кунгов – по машинам. Кунги один и два – периметр. Пятый кунг – прикрыть КШМ.
Его «Тигр», все еще стоящий у входа в коридор, газанул и, переваливаясь по колдобинам, двинулся сквозь локалку. С крыш третьего и четвертого кунга посыпались бойцы. На крыше пятого задвигались, рассредоточились, беря под наблюдение местность вокруг двигающейся КШМ.
Данил, дав команду своему отделению рассредоточиться по периметру, вновь влез на броню и достал бинокль. Но сколько он ни всматривался в аномальный туман – ничего подозрительного и странного не обнаружил. Туман как туман. Разве вот только что на месте стоит, хотя устойчивый ветерок с востока дует. Заскребло по металлу – рядом встал Хасан. Знаком попросил бинокль, застыл, приникнув к окулярам.
– Ну и что это, мать его, было? В первый раз с такой хренью встречаюсь…
Данил, который мог похвастаться тем же, промолчал. Он все пытался понять, что же это было и как такое в принципе возможно. Сразу же вспомнилось аномальное озеро на кладбище, городская тюрьма, детский сад… прочая чертовщина, что встречалась порой на поверхности… Перед глазами все стоял мужик из поезда, машущий каравану рукой. Он, этот мужик, без сомнения видел их колонну, в то время как никто другой больше не отреагировал, даже не повернул головы! Но – как, каким образом?! Поезд – в этом у Добрынина не было никаких сомнений, судя по пунктам назначения на белой табличке – был российский. Но на фонящих излучением просторах страны давным-давно уже не курсировало ни единого состава. Так что это – призрак из прошлого? Почему же тогда тот человек увидел их? Как могло прошлое соединиться с настоящим? Как мог он, ставший историей, увидеть караван, находящийся в «здесь и сейчас»? Все это оставалось загадкой. Необъяснимой, таинственной и жутковатой загадкой…
Майор, оглядев в последний раз аномалию, вернул бинокль.
– Хватит здесь торчать. И без того полчаса потеряли. По ма… – он замер на полуслове – со стороны тумана, набирая постепенно силу, вновь раздался знакомый уже гул.
Мгновение – и между туманными облачками вновь, теперь уже с большей скоростью, полетел еще один состав. Мимо мелькнул тепловоз, цистерна, мощные, окрашенные зеленой пятнистой краской, теплушки, платформы с двумя танками и одной БМПТ, броневагоны с орудийными башнями наверху… И – Данил успел заметить – все это было донельзя покореженным, изрытым оспинами, вмятинами и многочисленными дырами с рваными краями. Бронепоезд мелькнул – и исчез, и почти сразу пропал и сопровождавший его грохот. Данил посмотрел на майора – тот стоял на месте, как столб, глядя в одну точку и сквозь стекла противогаза виднелись его покрасневшие бешеные глаза.
– Чё это, нахрен, с моим поездом?! – взревел вдруг он. – Мать вашу, да на нем живого места нет! Его целым танковым корпусом, что ли, в упор долбили?!
Данил молчал, молчали и остальные, подавленные промелькнувшей перед ними картиной. Если бронепоезд изуродован, взятие комбината станет непосильной задачей. Без огневой поддержки его орудий и минометов – гиблое дело.
– Да где ж их так угораздило?! – продолжал бесноваться майор. – Я этому Паровозу яйца оторву! Суток, как вышли, не прошло – уже ухайдокал боевую единицу, сука! Ублюдок! Пор-р-рву!
Взрыв был мощным, но непродолжительным – Хасан умолк, тяжело дыша и вращая выпученными глазами.
– Товарищ майор, а может, все обман?.. – осторожно высказал предположение один из бойцов, голос которого Данил не узнал. – Мало ли, какие картинки эта хрень покажет? Мы же не знаем, что это…
Хасан молчал, переваривая.
– А связь с ним есть? – внезапно послышался голос Арийца.
– Будет через двое суток, – тут же отозвался один из связистов.
– Как свяжетесь – немедленно доклад! – отрывисто бросил майор.
Данил, несмотря на все странности, творившиеся вокруг, озадачился. Каким это, интересно, образом? Бронепоезд черт знает где сейчас путешествует! Чиркнув себе в закромах памяти галочку о необходимости провентилировать этот вопрос через Профессора, он спрыгнул с брони на землю. Следом, чуть помедлив, спустился и Хасан. Двинулся к «Тигру», шипя что-то сквозь зубы и матерясь вполголоса.
– Экипажи – по машинам! Квадры пять-шесть – в стойло. Остальным – порядок движения прежний! Уматываем отсюда, хватит развлекаться!
Однако распоряжениям этим исполниться было не суждено – развлечения еще только начинались.
Очередь ударила неожиданно – Данил, стоящий правым боком к коробочке, чуть было «винторез» из рук не упустил. Но среагировал сразу же – упал на колени, разворачиваясь в падении на звук выстрела, бросил винтовку к плечу… БТР, отработав из КПВТ короткой очередью, стартовал вперед, открывая обзор на пятна тумана над насыпью. Сизоватая мгла уже не была такой же пустой, как минуту назад – из ее мутных глубин, цепь за цепью, выдвигались серые приземистые существа. Оптика, послушно скушав двести с небольшим метров, приблизила их, и Данил, уже уставший удивляться исходящему из тумана безумию, распознал в них… пауков. Очередной кошмар?
– Контакт! – заорал кто-то.
С крыши пятого кунга послышалась беспорядочная стрельба. Справа, от коробочки, ударила еще одна очередь. БТР работал грамотно – не стоял на месте, стрелял и двигался одновременно. Данил мельком удивился, зачем такие выкрутасы – не проще ли встать и расстрелять нечисть, не сбивая прицела движением? Но в следующее мгновение понял, что это и впрямь было бы не лучшим выходом: один из пауков в передней цепи чуть повернулся, мелко семеня мохнатыми лапами, и плюнул какой-то белой дрянью, целя в БТР. Сгусток прошел над корпусом, задев его лишь краем, но метал в том месте, куда попала слюна, вдруг задымился, пузырясь, потек, исходя белым парком… БТР тут же притормозил и ответил длинной пулеметной очередью. Половину первой цепи скосило мгновенно. Крупный калибр бил наповал, дробил серые паучьи панцири, раскалывал головы, отрывал конечности. В прицел Добрынин видел летящие во все стороны брызги черной крови, ошметки внутренностей, бьющиеся в агонии тела… Пауки, до сих пор безмолвно и довольно быстро двигавшиеся вперед, притормозили, залегли и ударили в ответ. Комья слюны размером с кулак, влипая в препятствия, очень быстро прожигали порядочные дыры, и Данил вдруг сообразил, что одно такое попадание в бензобак грузовика – и случится непоправимое…
– Отделениям – отойти от машин! – вскакивая, заорал он.
– Бригада – от кунгов! – одновременно с ним послышалась команда Хасана. Техника, выделяя сигнал с командирской радиостанции, послушно приглушила разноголосицу воплей на общем канале, потому эффект получился такой, будто майор, стоя в полуметре, гаркнул прямо в ухо. – Рассредоточиться! Залечь!
Выучка у бойцов Братства была что надо – команда только прозвучала, а большинство, отстреливаясь, уже пятились прочь от вытянувшегося цепочкой каравана, оставляя его между собой и наступающими чудовищами. Сам Добрынин, вскочив, шустренько дернул метров на сорок от головной машины вправо, упал, скорчился за кочкой, выхватил из подсумка бинокль и принялся оглядывать поле боя. Съежившиеся тела пауков из первой цепи уже лежали без движения в самых разнообразных позах. Панцири большинства из них покрывали кляксы черной крови, толчками вытекающей из пулевых отверстий в хитине и под некоторыми уже набежали порядочные лужи. Пауки второй, распластавшись и подобрав под себя лапы, залегли метрах в десяти позади. Некоторые не шевелились, но остальные еще били слюной, хотя и без особого успеха – большинство плевков просто не долетало до бойцов, разбиваясь о борта и кабины грузовиков и плавя в них порядочные дыры. Третья цепь уже выдвигалась из тумана и за их спинами сквозь призрачную дымку проявлялись постепенно еще, по крайней мере, две. И – пара каких-то огромных, тяжело ворочающихся силуэтов, смутно виднеющихся во взвихренной движением туманной мгле по флангам. Данил глянул в оптику – и обомлел. Это тоже были пауки – но какие же это были гиганты! Четыре роста человека в высоту, не меньше, у каждого спереди на морде – длинный тонкий хоботок, прямо под цепочкой черных глаз-бусинок, а на горбящейся спине – узор из белых пятен, образующий крест. Крестовики!
Добрынин чертыхнулся.
– Внимание, бойцы! – срывая связки, заорал он в микрофон. – Гиганты по флангам – крестовики! Берегитесь слюны!
Оглянулся, проверяя, услышал ли его хоть кто-нибудь в том диком шуме и какофонии, творящемся на общем канале, – и наткнулся на взгляд Арийца. Глаза Илюхи за стеклами противогаза были полны недоумения…
Сзади взревело. Данил обернулся на мгновенье – мимо, нещадно ломая молодую поросль, пролетел КШМ. Стрелок на крыше, сгорбившись за пулеметом, строчил короткими очередями, дергая стволом на ухабах. Данил буквально вжался в землю – не хватало еще от своих схлопотать. За стеклом мелькнул перекошенный профиль вцепившегося в руль водителя и, следом, в окошке заднего пассажирского сиденья – каменное лицо Хасана. Над головой, со стороны насыпи, прошуршал белый комок – и стрелок обмяк. Пулемет повело в сторону, очередь ударила в землю буквально в метре от успевшего поджать ноги Добрынина и ушла в небо. Пулемет так и остался торчать стволом вверх – тело мертвого стрелка моталось в гнезде, голова билась шлемом о крышу, вразлет летели руки…
Справа зашуршало, лязгнуло – за соседней кочкой примостился Леха. Звякнул сошками по камню, устанавливая пулемет, прижался щекой к прикладу, клацнул предохранителем. Данил, заметив это боковым зрением, хотел было крикнуть, что отдачей может раздолбить всю челюсть – но вовремя опомнился: Леха своими лапищами так сжимал пулемет, что отдачи мог совершенно не опасаться. Он, деловито облапив «Печенег», прицелился и дал первую очередь, и Данил, внезапно вспомнив, что у него в руках тоже имеется оружие, вновь сосредоточился на поле боя. Прицелился, нашаривая угольником ёлочки лежащего паука – тот поразительно был похож на небольшой, литров на двадцать, серый бочонок, поджавший под себя тонкие волосатые лапки. ПСО давал достаточное увеличение, чтобы рассмотреть его морду – совершенно без эмоций, безразличную, с двумя рядами глаз, расположенных один над другим и мохнатыми хлицерами, торчащими вниз, придающими морде паука сходство с лицом старичка с шикарной окладистой бородой. «Винторез» мягко толкнулся в плечо, и «старичок» с дырой между глаз ткнулся в землю. Один есть. Добрынин тут же перевел угольник прицела на соседа – тот, слегка развернувшись, бил куда-то в хвост каравана. Пуля попала пониже крайнего левого глаза, вырвав с корнем нижнюю часть морды вместе с хелицерами. Тело дернулось, силой удара его развернуло вокруг себя, и паук замер, непочтительно демонстрируя убийце заднюю часть тела. Вот и второй. Третий, лишившись поддержки товарищей, судорожно дергаясь, принялся отползать назад, но короткая очередь «Печенега», ударившая в левый бок, швырнула его на спину, и он застыл кверху лапами, плотно прижав их к брюху. Третий готов – в оптику Данилу отчетливо был виден его стекленеющий правый глаз.
С новым стволом стрелять из ВСС было сплошным удовольствием. Винтовка стала точнее, пуля прибавила в дальнобойности, настильности и устойчивости в полете, практически исчезла отдача – ствол лишь смещался на доли градуса после каждого выстрела. Благодаря этому увеличилась и скорость поражения – теперь не нужно было возвращать ствол назад, нащупывать следующую цель, Данил просто переводил его с фигуры на фигуру, насаживал очередную паучью морду на угольник и плавно выжимал спуск. Да и, честно сказать, расстояние сказывалось. Чуть больше двухсот метров – по классификации армейского снайпера расстояние близкое. А потому – нет необходимости рассчитывать упреждение, поправку на ветер, можно забыть о так и не давшихся снайперских баллистических таблицах… И что самое главное – новый ствол, увеличив дальность прямого выстрела, позволял на этом расстоянии забыть и о гравитации. Он и забыл, уйдя целиком в круговерть боя. Стрелял как в тире, укладывая каждой пулей по одному переростку. Выстрел – труп, выстрел – труп, выстрел – труп. Силуэты в прицеле давно уже перестали быть для него живыми существами – это была цель, которую необходимо было уничтожить. Или ты – или тебя, третьего не дано.
Третья цепь прожила всего с полминуты. Половину скосил БТР, продолжающий выписывать кренделя по местности, остальных свалили бойцы бригады. Данил, только что сменивший первый магазин, был твердо уверен, что, по крайней мере, семеро из этой цепи – его. Пауки, сосредоточившие свои удары на целях спереди, так и не заметили, что с правого фланга колонны их косит бесшумная, невидимая смерть.
Из тумана показалась четвертая и, сразу же, – пятая цепь. Переростки тут же залегли, начали расползаться в стороны; темными глыбами выдвинулись крестовики… Хоботки их изогнулись, тычась в пасти, и, выпрямившись практически синхронно, словно катапульты, плюнули огромными белыми комьями слюны. Они ударили куда-то в середину колонны, и один из кунгов вдруг оглушительно рванул, разбрасывая во все стороны горящие ошметки обшивки.
– Коробочка, твою мать! Куда смотришь, сука?! С флангов обходят, огонь по броне! – раздался вопль Хасана. – Мне чё, цели тебе подсвечивать, сам не видишь ни хрена?!
Отметив машинально это странное «по броне», Данил, тем не менее, не придал этим словам особого значения – не до того было в горячке боя. Один магазин он уже опустошил, расстреливал второй, и любые команды со стороны сейчас игнорировались, воспринимаясь словно досадная помеха, не имеющая никакого отношения к бою. Однако бойцы Братства, похоже, были вымуштрованы на славу – стрелок в бэтэре опомнился, перестал выбивать мелкие цели и, подчиняясь команде, перекинул огонь на здоровенные туши крестовиков. Автоматическая пушка коротко рявкнула – и чудовище на левом фланге покачнулось, медленно проседая на ослабших внезапно лапах. Закоптила, разгораясь, шерсть на его спине – стрелок, похоже, ударил фугасно-зажигательным и бронебойными попеременно – и из-под брюха на землю посыпались серые шестилапые силуэты.
– А, дьявол! Десант! Прижимай к земле! К земле прижимай, не дай расползтись! – продолжал орать майор.
Крестовик на правом фланге развернулся носом к БТР, снижая площадь поражения, и плюнул. Попал бэтэру в лоб, и хотя металл тут же задымился, слюна, похоже, не могла быстро растворить гомогенную броню. Ответная очередь 2А72 с легкостью прошила крестовика насквозь, а вторая превратила висящих под его брюхом пауков в фарш. Стрелок перевел огонь на головогрудь – и та буквально взорвалась брызгами летящей во все стороны крови и кусками плоти. Лапы крестовика подогнулись, и он грузно осел на копошащихся под ним соплеменников.
Справа, с той стороны, куда ушел «Тигр», вдруг послышался хлопок, шипение, и Данил, мгновенно опознав по звуку «Шмель», инстинктивно втянул голову в плечи, вжимаясь в землю. Оглянулся, ища глазами КШМ, и увидел стоящего рядом с машиной Хасана. В руках он держал толстую трубу огнемета, а рядом с ним, на земле, лежала еще одна, только что использованная.
Термобарический заряд ударил в самый центр четвертой цепи, и посреди поля вспух огненно-рыжий цветок объемного взрыва. Удар был страшен. Данил даже отсюда расслышал отчаянный паучий визг, взлетевший над полем. Поднял голову, вглядываясь сквозь бешено вихрящуюся пелену дыма, пыли и падающий с неба песок – и разглядел пауков, катающихся в агонии по земле. Кому-то силой удара оторвало лапу, кому-то – рассекло морду или помяло головогрудь, некоторые тела вообще были искорежены до неузнаваемости. Майор, довершая разгром, выстрелил еще раз – и получил второй взрыв, раскидавший левый фланг и превративший в живые факелы оставшихся пауков. Откуда-то с конца колонны послышалась пара коротких очередей – и над молодым леском разлилась оглушающая после грохота боя тишина.
С минуту Данил лежал, все так же распластавшись по земле, настороженно оглядывая театр военных действий. Полыхал разгорающийся крестовик, в разных позах валялись по всему полю тела убитых пауков, но опасности больше не наблюдалось. А потом – он лишь на мгновение отвлекся, оглядываясь по сторонам и пытаясь выяснить потери – произошла очередная за этот день непонятка… Картинка перед глазами вдруг задрожала, как бывает в полдень, когда от земли поднимается горячий воздух, сместилась, поплыла, наложилась на другую… Сквозь окружающий пейзаж на мгновение проступила иная реальность – поле, сплошь усеянное изломанными человеческими телами, воронки от взрывов, искореженная военная техника, поодаль – деревенька с избами под соломенными крышами… На общем канале раздались недоуменные, полные изумления крики. Данил вскочил, всматриваясь, пытаясь понять, что же все-таки происходит – и картинка сразу же растаяла. А вместе с ней пропали и почти все следы недавнего столкновения. Ни паучьих тел, ни подбитых крестовиков – ничего. Только скошенные очередями деревца, воронки от взрывов да перепаханный пулями склон насыпи с истончающимися, редеющими постепенно клочьями тумана над ним. Он глянул в середину колонны – пятый кунг стоял в строю, целехонький, будто только с конвейера, да и на БТР не было видно ни единого следа попадании, словно столкновение с противником было всего лишь кошмарным сном. А вот с людьми все обстояло иначе.
Пострадали двое – Антоха Птиц, стрелок с КШМ, и Илья Ариец. Их положили рядом, и разница, на первый взгляд, была не видна – тела лежали без движения, безвольно, будто большие куклы, оставшиеся без кукловода, и только по открытым глазам Арийца, в которых застыл немой вопль и отчаяние, было ясно, что он еще жив.
Смерть Птица была сплошной загадкой – повреждений ни на одежде, ни на теле бойца не нашли, обнаружили лишь несколько синяков, цепочкой проходивших поперек груди. Один из двух медиков бригады, пожилой мужичок абсолютно интеллигентного вида, с бакенбардами и бородкой клинышком, откликающийся на Бинт Бинтыча, осмотрев его тело, только руками развел.
– Повреждений, несовместимых с жизнью, на теле нет, – протирая очки выуженным из кармана грязно-серым носовым платком, сказал он. – Кроме этих вот синяков – вообще никаких следов! Не понимаю…
– А с Илюхой что? – спросил Бармаглот. – Живой – а лежит, как колода!
Бинтыч пожал плечами:
– Паралич, похоже. Но почему, отчего – я тоже понять не в состоянии… Правда, на шее, пониже уха, приличного размера красное пятно имеется – вот оно, видите – но, опять же, непонятна причина его возникновения. Возможно, случайность… Какой-нибудь гад ядовитый во время боя куснул.
– Шутим? – Данил, нахмурившись, поглядел на медика. – Кажись, все предельно ясно. Яд паучий на кожу попал – и все! Я ж кричал по общему каналу – крестовики! А у них слюна ядовита!
Бинтыч удивленно воззрился на него, аж платком по очкам забыл возить:
– Позвольте, но… О каком пауке речь?
Данил постучал пальцем по виску и оглядел сгрудившихся вокруг бойцов, ища поддержки – и только тут заметил, что все остальные так же озадаченно смотрят на него.
– А мы с кем воевали сейчас, позвольте поинтересоваться? – разозлился он. – Завязывайте уже шутки шутить, не до того! Я собственными глазами толпу пауков видел и завалил полтора десятка! Чё вы мне тут…
– Вы меня за дурачка держите? – обиделся в свою очередь медик. – Понятно с кем – с выродками! У меня вон и след на ноге от камня остался…
– Ты что несешь, Бинтыч?! Какие выродки? – вклинился стоящий тут же Хасан. – Северяне это были, комбинатовские! Как тут оказались – я вообще не пойму!
В воздухе на секунду повисла пауза – каждый пытался осмыслить сказанное… и тут прорвало. Бойцы разом заорали, пытаясь перекричать друг друга и выдать свою версию развития событий. Спустя несколько минут, когда Хасану, наконец-то, удалось навести порядок, Добрынину уже стало ясно, что каждый из них дрался со своим противником. Кто-то, как медик, бился с выродками, кто-то – со стаями огромных псов, кто-то вообще схлестнулся с фашистами времен Второй мировой, а один из бойцов – пожилой мужик, годов за пятьдесят – признался, что видел огромных плюшевых медведей, шагающих на задних лапах, и оттого едва не обделался.
– И чё это было? Массовый гипноз?
– Психотропное оружие?
– Что за морок?!..
– Газ?..
Открытие заинтересовало, и бойцы, вероятно, еще долго гадали бы о причинах произошедшего, если б не Профессор. Он, протиснувшись сквозь толпу, выбрался в середину круга, образовавшегося вокруг тел Арийца и Птица, и поднял руку, прося слова. Гам и споры постепенно начали утихать.
– Можете не спорить и не драть глотки почем зря. Я слышал об этом явлении или, если хотите, – аномалии, но не верил. А зря, оказывается. Лет шесть назад, когда мы сопровождали караван на юг, подобную историю рассказывал один из караванщиков. Нарвались они вот так же, как и мы, на туман, и оттуда вдруг нечисть полезла. И каждому туман показал свое, то, чего человек боялся больше всего на свете или больше всего на свете ненавидел. Причем не страхи, лежащие на поверхности, а то, что человек боится с самого детства, то, что давным-давно забыто, но осталось в самых глубинах памяти. Вот ты, Васильич, почему плюшевых медведей увидал? Эпизода из биографии не припомнишь?
Пожилой боец вздохнул, почесал макушку.
– Да чего там вспоминать – было… в детстве еще. Я ж сирота, в детдоме рос – родители из-за такого вот медведя погибли, по глупости моей. Был у меня тогда выжигатель – старики эту хреновину помнят, для детских поделок, узоры на деревяшках выжигать, рисунки разные… А я малой тогда был, годов пять едва – как не попробовать, что он еще может, этот выжигатель? Будь он не ладен… Ну и попробовал как-то – ткнул в самое нутро такого вот медведя. Потыкал, потыкал и забыл – огня-то нету. А он, видать, в самом нутре-то затлел… Ушел я вечером к бабке ночевать, а медведя на столе оставил, посреди своих рисунков. Он, видать, ночью-то бумагу и поджег. Дом сгорел напрочь, весь, до фундамента – а вместе с ним и батька с мамкой. Всю жизнь потом я эту игрушку видеть не мог, аж оторопь брала, до судорог…
Профессор кивнул:
– А теперь покопайтесь в себе и сами ответьте на вопрос, почему вы воевали именно с тем, с кем воевали… Тут уж у каждого свои заморочки.
– То-то я команду твою не понял… – встретившись взглядом с Хасаном, сказал Данил. – Когда ты по броне велел стрелять. Какая уж там броня у пауков…
– Ты сам-то почему пауков боишься? – спросил тот. – Тоже детские страхи?
– Не пауков я боялся… – хмуро ответил Данил. – Паука.
Майор кивнул, будто действительно понял, о чем речь.
– Это чё ж за хрень получается? – послышалось из толпы. – Антоха от страха умер?
Семеныч пожал плечами:
– Так и получается. Под гипнозом человек может поверить во все что угодно. Вы ведь были уверены, что все по-настоящему? Вот мозг и воспроизвел все до мельчайших деталей. У Васильича след от камня на ноге, у Антохи – очередь через грудь… А у Арийца – кто ж его знает, что ему привиделось? Сам-то он теперь не расскажет…
Хасан кивнул:
– Каждому – свое… Все, ребята, хватит болтать! – он поднял руку, обращая внимание на себя. – Расходимся по машинам, скоро трогаем-с я. Третье отделение – охрана периметра, второе – Птица хоронить, личный жетон мне! – он поглядел на Данил и кивнул на Арийца. – А уж как с ним поступить – вам решать.
Четверо бойцов с лопатами в руках, подхватив на руки тело Птица, потащили его в сторону. Люди потянулись к своим кунгам, и спустя минуту над телом Арийца остались стоять лишь сталкеры Убежища. Молчали. Да и что говорить в такой ситуации?
– Горыныч? – спустя минуту нарушил молчание Сашка.
– Он, наверняка, – кивнул Бармаглот с жалостью глядя на старшого. – Илюха этого мутанта боялся больше всего на свете. С тех самых пор, когда в ЦРБ ходили, помните? Горыныч тогда еще Серегу в нору затащил и его чуть было не сцапал. К тому же плюнул струей своей вдогон – да промахнулся. А яд у него – сами знаете…
– Паралич центральной нервной системы, – кивнул Дума. – Необратимый… И противоядия нет.
Да, это было так. Горыныч мог поражать цели на расстоянии – плевался струей яда метров на пятьдесят. При попадании на кожу яд мгновенно всасывался и попадал в кровоток. Онемение начиналось с того места, куда попал яд, и распространялось очень быстро. Полминуты – и полный паралич. Тело деревенело так, что и не пошевелиться. И самое печальное – противоядия не существовало, по крайней мере, оно было не известно ни обитателям Убежища, ни войсковым, и даже проходящие мимо караваны не могли похвастаться его наличием. Удар горыныча – пожалуй, это была самая страшная опасность изо всех, подстерегавших сталкера на поверхности. Ибо какая участь могла быть страшнее?
– Он всегда беспомощности боялся. Говорил – лучше подохнуть, чем колодой всю оставшуюся жизнь лежать. Так прямо и предупреждал: случись чего подобное – не вздумайте меня домой тащить. Сразу, на месте… – Славка Локатор скривился, как от зубной боли. – Не зря ведь говорят: чего боишься – того не миновать…
Данил склонился над лежащим в ступоре сталкером и, сквозь стекла противогаза заглядывая ему в глаза, пытаясь угадать реакцию, легонько потряс за плечи:
– Слышь, Илья! Иллюзия это, аномалия! Ни горыныча не было, ни яда!
Он понимал, что шансы малы, – но не попытаться все-таки не мог.
– Поднимайся, Ариец! Твою мать, вставай! Не было ничего, гипноз это! Морок!
Бесполезно. Сталкер все так же без движения лежал на спине, глядя в одну точку.
– Что ж Родионычу теперь скажем?.. – спросил Сашка.
– Родионыч – военный человек, полковник. Сам все прекрасно понимает… – буркнул Данил.
– Ариец, черт тебя дери… – Счетчик со вздохом опустился рядом, заглядывая Илюхе в глаза. – Как же так?!
– Хватит скулить! – пытаясь злостью прогнать охватившую его вдруг щемящую тоску и апатию, огрызнулся Данил. Поднялся. – Как полковник говорил, помните? «Как показывает практика, самый верный выход в такой ситуации – добить раненого. Это бывает гораздо милосерднее, чем бросить его на издевательства и пытки, которым может подвергнуть его противник…» – на память процитировал он. – А я-то, дурак, не верил тогда…
– Это пострашнее пыток будет… – пробормотал Сашка.
Данил, вынув «Пернач», щелкнул предохранителем. Оглядел сталкеров.
– Кто?..
Он пытался заглянуть в глаза каждому из них, но тщетно – бойцы, словно чувствуя в случившемся и свою вину, отводили глаза.
– Кто выполнит последнее желание товарища?! – обозлившись и на себя, и на друзей, да и вообще не весь этот гребаный мир, заставляющий собственной рукой добивать близких тебе людей, заорал Данил. – Мать вашу, кто?! Пашка!? Твой командир лежит или нет? Локатор?! Кто?!
Бармаглот, взяв пистолет, подержал в руках… и протянул обратно.
– Не смогу. Просто не смогу – и все…
– Локатор?
Славка мотнул головой и сделал маленький шажок назад, не сводя глаз с «Пернача».
– Я за всех отдуваться буду? – переводя взгляд с одного на другого, с тихой ненавистью спросил Данил. – Вы что же, суки, в палачи меня записали?! Сначала Соник, теперь – Ариец…
Локатор молчал.
Данил еще раз оглядел друзей, нагнулся над Ильей и посмотрел в его глаза.
– Моргать можешь? – голосом, осипшим от предчувствия того, что ему сейчас придется совершить, спросил он.
Ариец моргнул.
– Что мне делать, Илюха? Моргни еще раз, если твердо решил…
Веки опустились и спустя долгую-долгую секунду поднялись вновь. Сталкер твердым взглядом смотрел на товарища. Голова его дернулась судорожно, словно он пытался что-то произнести, и Данил скорее почувствовал, нежели услышал:
– Отдай… свой долг.
Его вдруг бросило в жар от осознания того, каких усилий стоило Арийцу произнести эти простые и вместе с тем невероятно сложные слова. Тело больше не повиновалось, и сознание его до конца дней своих обречено было существовать в этом живом саркофаге… Что еще могло быть страшнее этого кошмара?
И тогда Данил, с полным сознанием того, что все делает правильно, приставил к виску товарища ствол и нажал на спуск.

Глава 2 Первые странности

И потянулись дни, наполненные бездельем и ожиданием. Караван двигался по радиоактивной местности, фон иногда взлетал под сотню рентген – это если не считать попадающихся по пути локалок с излучением за триста-четыреста – и вылезать из кунгов поразмять ноги совсем не хотелось. Две недели – срок немалый, на машине можно умотать черт знает куда, но только при условии, что дорога чиста и движешься на хорошей скорости, а не ползешь черепашьим шагом. Несколько раз им попадались радиоактивные пепелища городов, цифры в окошках дозиметров взлетали в заоблачные выси, и колонна, спешно разворачиваясь, отходила назад, выискивая обходные пути. Все эти метания удлиняли дорогу чуть ли не вдвое, и Данил все время волновался – успеют ли? На кону стояли жизни – жизни не абстрактные, жизни родных и любимых людей.
Безделье постепенно становилось всеобъемлющим. Бойцы либо валялись и тупо пялились в одну точку, либо – если Хасан по внутренней связи передавал команду «внимание по всем направлениям» – вставали по окнам и глазели на унылую местность. В такие моменты в душе Данила царила щемящая сердце всепоглощающая тоска – другого настроения окружающий пейзаж навеять был не способен.
Ржавые остовы автомобилей под откосами, поваленные столбы линий электропередач, обвалившиеся мосты, мусор, песок, листва, грязь, истлевший хлам на дорогах, выбеленные дождями и солнцем костяки, среди которых человеческих скелетов было гораздо больше, чем костей животных… и – руины, руины, руины. Большинство из них стояли мертвыми, но в некоторых все еще копошилась вялая, полузадохшаяся жизнь – пару раз он видел какие-то бледные тени, шмыгающие между остатков строений, возвышающихся как осколки гнилых зубов, и ныряющие в черные провалы дыр в кучах мусора… И так было везде, везде, где б они ни проезжали. От человеческой цивилизации, веками поднимавшейся по ступеням эволюции, остались лишь агонизирующие останки, опаленные огнем радиоактивного излучения. И теперь эти останки судорожно дергались, хрипели, пуская кровавые пузыри, и, в попытках подняться, сучили изувеченными апокалипсисом ядерной войны конечностями.
Тряская тягомотина дороги, пейзаж, щемящий сердце, скука… В такие дни чем заниматься? Известно: либо байки травить – либо оружие начищать. Можно то и другое сразу. Стволу, оно понятно, такой уход только на пользу, а вот мозгам от баек пользы никакой, одно разложение. Спасибо Семеныч выручал. Вероятно, он и впрямь когда-то был ученым, потому как сведений об окружающем мире в его голове содержалось не перечесть, и послушать его всегда было одним удовольствием.
Сеанса, обещанного связистами, ждали двое суток, и когда все-таки пришло известие, что тревога была ложной, бойцы повеселели, – потеря бронепоезда означала бы, что путешествие пора заканчивать. Поворачивай оглобли – и домой. Возможно, для Братства это и было бы неприятно – но и только, а вот для Убежища это означало медленную и мучительную гибель. Поэтому Добрынин – как, впрочем, и остальные сталкеры – услышав о том, что бронепоезд в норме и следует по заданному маршруту, вздохнул с облегчением. И тут же, вспомнив о поставленной на днях галочке, принялся допрашивать Семеныча на предмет дальнобойности связи.
– Тут вот ведь в чем дело… – Профессор, валявшийся на нижней полке, от скуки был готов рассказывать о чем угодно. – Таскать с собой что-то типа Р-140 на сто тридцать первом ЗИЛе у нас возможности нет. Еще одна машина – это дополнительный расход топлива, а когда бригада уходит в дальний поиск, либо сопровождает караван, – каждый литр на счету. Неизвестно ведь, когда вернемся и сможем ли в рейде соляру достать. Потому – жесткая экономия. К тому же максимальная дальнобойность Р-140 – две тысячи километров, да и то лишь в идеальных условиях, при телеграфной работе. А мы, порой, уходим на такие расстояния, что достать можно только со спутника. Вот им-то и пользуемся.
– Спутником? Они еще остались? – поразился Данил.
– Да. Нашли его случайно, но раз уж нашли – грех не пользоваться. Хрен его знает, по какой он там орбите движется, но над нами проходит очень быстро. Сеанс связи длится недолго, и за это время нужно успеть настроиться на сигнал, связаться и обменяться информацией. Зачем кому-то понадобилось запускать такой неудобный спутник, я не понимаю, хотя вполне возможно, что изначально он ходил по совершенно другой орбите, которая изменилась в результате бомбардировок. Наверняка ведь досталось не только наземным целям. У Китая, Штатов да и у России были орбитальные спутниковые группировки, а ведь это одна из первоочередных целей.
– Неудобно – один спутник всего, – заметил Ли.
– Скажи спасибо, хоть такая связь есть! – подал голос Урюк. – А то умотаешь тысячи за четыре километров от базы – и кукуй, гадай, что там творится. А так, один раз в пять суток – обмен сигналами. «У нас нормально – у нас тоже, привет от домашних». Все на душе легче, когда знаешь, что дома все в порядке.
– Так у вас там военная база или как? – спросил Сашка.
– Да как… как у вас, в общем. Думаешь, тебя, что ли, одного дома ждут? – ответил Семеныч. – Урюка, вон, тоже маленькие… хм… урючата дожидаются…
Ахмед добродушно рассмеялся:
– Да… Трое у меня. И все пацаны. Один – совсем уже взрослый. Джигит! Скоро в третью бригаду возьмут! А двое поменьше, одному – семь, другому – пять.
– А у меня – четверо, – похвалился Профессор. – Один уже во Второй охранной, под Твердохлебом ходит, другой в штабе сидит, у Тарантула, нашего команча, на виду. Глядишь – со временем и в верхушку выбьется. Ну а еще двое – те малые совсем…
Сашка, жалея уже, что завел разговор о доме, перешедший на такую скользкую тему, бросил взгляд на товарища – Данил морщился, как от зубной боли. Мутация, будь она неладна… Все бы отдал за один только шанс! С самого детства, как, наверное, любой ребенок, росший без родителей, он мечтал, что когда-нибудь у него будет полноценная семья. Жена и сын – а лучше двое! Пробовали с Иринкой регулярно, даже к Айболиту ходили – не посоветует ли чего. Тот только руками развел – специализированное оборудование нужно, клиника. Хотелось ребенка – до зубовного скрежета хотелось! – да все без толку. У Сашки – один, у Вана – аж трое! А у него – нет. Даже ссориться с Иринкой начали – та хотя бы приемного просила взять, от войсковых, или, несмотря на то, что обожглись уже один раз, – жену еще одну из тех девушек, что с ребенком. А ему не хотелось – хоть убей. Не лежала душа к чужому, своего хотелось, родного. Иринка уж и так и эдак подкатывала, и истерики устраивала, и уйти грозилась – а он уперся, как баран. Так и смирилась. Да и то сказать – знала ведь, за кого замуж идет. Мутант, а от мутанта понятно, какие дети. Вот они где, мутации, боком вышли. И рад бы избавиться, ну их к чертовой матери, однако нет. Каким родился – таким и умрешь.
Под эти мысли настроение испортилось окончательно. Прикинув время, Данил хотел было уже ложиться спать – чего сидеть да киснуть? И лег бы – да Санька не дал. Перед ужином он вдруг ОЗК мыть озаботился, помочь попросил. Данил сначала было удивился… После получения демронов ОЗК можно было смело выкидывать – а он мыть вздумал. Хотел было так и ответить – да сообразил, что неспроста эта просьба. К тому же и Сашка усиленно намекал, что дело не только в помывке – подмигивал едва ли не в оба глаза да на дверь время от времени чуть заметно кивал.
Выбрались в тамбур. Сашка, развернув костюм и расстелив его на полу в душевой, включил тонкой струйкой воду, принялся чистить резину легким хлорным раствором. Данил было попытался помочь, да напарник его остановил.
– Дан, стой там, через дверь поглядывай, – проворчал он, делая легкие для вида движения, будто бы протирая комбинезон. – Весь вечер тебя вызвать стараюсь, а ты тупишь, как валенок!
Данил, ухмыльнувшись, промолчал – уж больно забавно выглядел Сашка, со злобной физиономией глядящий на него снизу вверх.
– Секи за народом и меня слушай, – продолжал меж тем в полголоса товарищ. – Ты не помнишь, случайно, из курса географии, что нам Натальпетровна рассказывала про Печорский бассейн?
Данил нахмурился, припоминая.
– Не больно много. Помню только, что расположен на западном склоне Полярного Урала и с северной стороны упирается в Баренцево море. Все.
– Я это тоже помню да еще кучу информации сверх того, – пробормотал Сашка, – но хоть убей – не припоминаю, что в тех областях соль добывали. Уголь – это да, уголь там есть, потому так и называется – Печорский угольный бассейн. А вот соль…
– Не пойму я что-то, куда ты клонишь… – нахмурился Данил. – Соль, уголь… Какая хрен разница?
– А ты припомни, что майор на собрании говорил. Шахта, по его словам, находится в соляных копях! А в Печере этих копей отродясь не бывало – соли-то там нет!
– Ты что же, со школы все так подробно помнишь? – не поверил Данил.
– Представь себе. А знаешь, почему? Потому что Петровна меня по этой Печоре три урока гоняла после того, как я ей с первого раза не рассказал. Мы тогда как раз у Родионыча тренироваться начали, и я пару недель вообще уроки учить не успевал, – спал все время. Вот она меня и подловила.
– Что-то не припомню того случая, – покачал головой Данил. – И что там дальше было?
– А это все. Про Печору я ей тогда все же ответил – пришлось весь параграф в учебнике вызубрить, как стихотворение. Рассказал – и из головы выкинул. Думал, что выкинул. А видишь, где пригодилось… Вот это мне покоя и не дает.
– Получается, раз соли там нет, то и пещер солевых быть не может. А Хасан обратное утверждает, – пробормотал Данил, косясь сквозь стекло на внутренности кунга. – Ну и зачем, скажи ты мне, майору нам лажу гнать?
Сашка развел руками:
– Причин много можно придумать…
– Или напутал он? Может, не в соляных пещерах шахту делали, а в угольных?
– Нет, не напутал. Припомни-ка – он специально тогда отметил, подробно расписал, что это именно соляные копи, да еще и добавил, что в них воздух очень хороший и такие шахты раньше оборудовались для лечения астматиков. Помнишь, еще вопрос кто-то задал, как там с воздухом…
– Да, было… то ли Бармаглот, то ли Лютый…
– Лютый, точно. И Хасан прямо тогда про копи и ответил. Зачем говорить, если это не так?
Данил задумался. И впрямь, зачем говорить то, чего нет? Казалось бы – мелочь, но мелочь непонятная и неприятная, настораживающая. Нестыковка. А где нестыковка – там и обман недалеко. Подстава…
– Ладно, – принял решение он. – Поглядим, что дальше будет. Наблюдай, подмечай. Что заметишь – сразу мне. И не устраивай ты больше клоунаду с ОЗК Проще надо быть…
– Будешь тут проще, когда целыми днями в одном кунге сидим, – проворчал Сашка. – Тут не только «проще» – пантомиму целую разыграешь! Эх, чую я – неспроста…
– Ладно, прикрыли тему, – быстро пробормотал Данил, наклоняясь и помогая перевернуть костюм. – Проф идет…
Семеныч, открыв дверь, с минуту глядел, как напарники самозабвенно драят ОЗК. Потом не вытерпел и посоветовал то же, что чуть ранее хотел посоветовать Данил – выкинуть костюм к чертовой матери.
– Тебе эта тряпка теперь зачем? На память о босяцких временах оставишь? – ехидно поинтересовался он.
Санька отмахнулся, и Семеныч, ухмыльнувшись и пожав плечами, закрыл дверь.
Уже и на привал встали, улеглись да огни погасили – а Данил, лежа на полке, все думал над словами товарища и не находил объяснения. Может, все-таки Санька ошибается, путает что-то? Вполне возможно, хотя раньше за ним такого вроде бы не замечалось. Напротив – друг, имея мозг, склонный к анализу, всегда был чуток к различным нестыковкам. Да и шестое чувство у него развито будь здоров, не единожды он это доказывал. Какой смысл Хасану врать? Обман рано или поздно откроется, и тогда майору просто-напросто предъявят счет, который придется оплатить. Тем более что людей у него сейчас меньше раза в полтора, а по качеству экипировки теперь все бойцы равны. Начнись внутренние разборки – еще неизвестно, кто кого. Особенно если подключатся те, кого подберет бронепоезд – их ведь тоже, получается, за нос водят. Так что никакого смысла в обмане Данил не видел.
Так ничего и не решив, он не заметил, как погрузился в сон. И снилось ему, что нашли они шахту, отбили, открыли многотонные двери и попали на склады, битком набитые ящиками, мешками и коробками самого различного веса, формы и содержания. Да только рано радовались – не давались те коробки в руки, уплывали, словно кто магнитом их оттягивал. Бегали за ними, бегали – все впустую. Так, в бесплодных гонках по коридорам и переходам комбината и прошла ночь.

* * *

Следующий день начался адским пеклом. С самого утра караван двигался по открытой местности под немилосердно палящим солнцем, среди полей, заросших чахлым кустарником, перемежавшимся с островками высокой травы, в которой изредка попадались одиноко стоящие о дуваны и стелящиеся по земле вьюны. Бойцы, раздевшись до трусов, сидели мокрые, злые, хлестали воду, которая тут же выступала на коже крупными каплями пота. В полдень, когда стало совсем невмоготу и духота в кунге достигла предела, включили вентиляционную установку. Температура упала на пару градусов, и только. Санька с Кубовичем, пытаясь отвлечься, пробовали было играть в карты – чуть до драки не дошло. Один сжулил, другой заметил – и понеслось, насилу разняли. Полдня потом, до самого вечера по углам сидели, зверями друг на дружку зыркали, клыки скалили да отфыркивались.
Полегчало только к девяти. Из раструба под потолком подул прохладный ветерок, и одуряющая дневная духота начала постепенно сдавать позиции.
– Слышь, Семеныч! Ты вроде как уник на днях обещал показать… – первым к жизни вернулся Ван. – Так, может, хоть теперь продемонстрируешь?
Семеныч в позе ленивца Сида, валяющийся на полке, заворочался. Проворчал:
– А чего ж не показать. Покажу…
Поднялся, почесывая намечающееся волосатое пузцо, дернул цепь, утягивая стол под потолок и освобождая проход. Подошел к торцевой полке, под которой, как уже знал Данил, в ларе хранилось его хозяйство, открыл и, закряхтев, вытащил наружу черный костюм, выполненный в виде комбинезона. Напарник с интересом уставился на него. На своей полке приподнялся на локтях Шрек и тоже принялся рассматривать уник.
Костюм впечатлял.
Первое, что бросалось в глаза, – фактура ткани. Да и ткани ли… В первый момент Данилу показалось, что Семеныч держит перекачанное до невозможности, ободранное от кожных покровов тело тяжелоатлета с оттяпанной головой. Только вот оголенные мышечные волокна у него были не красные, а черные. На торчащем из ларя торсе, четко очерченные, выпирали мощные группы грудных и дельтовидных мышц, виднелись кубики пресса. Семеныч еще раз дернул, пытаясь вытянуть костюм полностью – и наружу свесился толстенный окорок ручищи со здоровенной банкой бицепса.
– Вы, случаем, не близнеца ли Шрека нашего освежевали, изверги? – с иронией осведомился Сашка. – Уж больно похож… Слышь, Леха, у тебя брат не пропадал?
– У меня сестры, – ответил Шрек, хмуро глядя на комбинезон.
Данил пододвинулся к Семенычу, пощупал ткань, надавил. Под пальцами приятно заструилась бархатистая поверхность. Будто твердая резина, обросшая мякеньким пушком. Сверху податливо, но только до определенного предела и глубже уже ни в какую. И мизерная ямка на «мышечном пучке», образующаяся от давления, тотчас же исчезла, стоило только ослабить хватку.
Он озадаченно поскреб подбородок, глянул на Профессора.
– ТТХ расскажешь?
Семеныч пожал плечами:
– Почему нет? Особого секрета мы не делаем. Универсальный комбинезон «Шагающий танк», в составе имеет экзоскелет из квазиживых материалов грузоподъемностью до ста процентов, наноброню восьмого класса защиты, систему постановки дымовых завес, тепловизор, ПНВ, трехслойная демроновая ткань. Ну и разную прочую мелочь типа автоматического медицинского комплекса, радиостанции в шлеме, снегоступов…
Данил потер макушку, недоверчиво глянул на Профессора.
– Восьмой класс? Да максимальный класс защиты броника – 6а! Это тот, что СВД держит. А тут восьмой. Уж не от пулемета ли крупнокалиберного?
– От него, родимого. Наноброня неплохо держит четырнадцатый калибр, скажу я тебе. Мы как-то для пробы расстреливали один такой на полигоне. Правда, унесет тебя после такого попадания метров на шесть, но это уже мелочи. Главное, жив останешься.
– А как же запреградный импульс? – недоверчиво спросил Данил. – Ведь ребра же переломает! Полковник как-то рассказывал, что в бытность его армейскую был такой случай – два прапорщика бестолковых броники надели и дуэль устроили на пистолетах. Один промахнулся – а другой попал. Легкое размозжил человеку и ребра поломал. Тот скончался прямо на операционном столе. И это – девятимиллиметровый патрон к ПМ. А тут – четырнадцать с половиной! У них энергии несоизмеримы!
Профессор расхохотался:
– Ну ты загнул!.. Это ж когда было-то, сколько лет назад? Внутрь не лазил, подробно не расскажу. Знаю только, что здесь применена технология «жидкой брони». Под основной броней есть несколько слоев ткани, между которыми располагаются тончайшие емкости, заполненные специальным составом, смесью растворителя и мельчайших твердых частичек определенной конфигурации. При попадании пули частички реагируют на проходящий импульс – мгновенно сцепляются, уплотняются, и участок в области попадания становится твердым. Это и позволяет распределять приходящую энергию по большим площадям. Остаточный импульс принимается внешним титановым скелетом, который идет вдоль всего позвоночника и подпирает шлем, не давая свернуть себе шею при попадании пули в голову. Ну и, кроме всего прочего, там внутри еще и амортизационная прокладка стоит. Так что… справляется.
– А тридцать миллиметров?
Семеныч усмехнулся:
– Ну ты загнул… И у наноброни свои пределы есть.
Данил уважительно кивнул, поглаживая ткань:
– Хорош, сказать нечего…
– Конечно, надев его, ты не становишься абсолютно неуязвим. Как бы того ни хотелось, – усмехнулся Профессор, увидев, как загорелись его глаза. – Уязвимое место было даже у Ахиллеса… Здесь это – складки в паху и под мышками, шея, локти, колени – словом все подвижные места и сочленения. Боец должен двигаться, причем без стеснений и ограничений. Подвижные части защищены, конечно – но вряд ли удержат тот же пять-сорок пять. И еще. Такая стойкость возможна, только если присоединены топливные элементы. Без батарей уже двенадцатый калибр бьет его в обе стенки, но семерку он держит уверенно.
– Он еще и без батарей работает?
– Уник имеет два режима функционирования. Первый – ограниченный, без энергоподпитки. В таком режиме он работает как обычный компенсационный костюм, выдавая за счет структуры и строения самого материала прирост в мускульной силе и грузоподъемности носителя до двадцати процентов. И второй – когда уник работает в режиме энергопотребления. Вот тогда это действительно шедевр! Восьмой класс защиты, грузоподъемность до ста процентов – предельный вес, который ты сможешь поднять и еще столько же сверху – увеличенная сила удара и толчка, тепловизор, ПНВ, система дыхания с замкнутым циклом… Ну и прочие мелочи, о которых я уже, кажется, говорил.
– И противогаз встроен?
– Встроен, – кивнул Семеныч. Повернул комбинезон и постучал по небольшому плоскому ранцу, закрепленному на спине. – А здесь, в ранце жизнеобеспечения, в специальном отсеке – запасные фильтры. В достаточном количестве, так как много места они не занимают.
– Короче, надел – и Терминатор, – подытожил Данил. – Джаггернаут какой-то… Только мне вот что непонятно – почему же вы против нас в этой броне не вышли? Если все так здорово – блокпост вы взяли бы без проблем…
– С собой у нас их только два – у меня и у Хасана. Да только после того как вы шустренько угнали танк и подорвали насыпь – мы с майором бронепоезд пасли. Оказалось, что вы ребята не простые, а бронепоезд у нас один.
Данил ухмыльнулся, принимая комплемент.
– А не боишься – вдруг украдут? – захихикал Сашка. – Сунешься вот так под лавку – а он убежал. Или в бою как трофей снимут да против твоих же используют.
– Только если вместе с головой.
– Ага, понял. Только через твой труп?
– Можно и так сказать, – улыбнулся Профессор. – Этой броней нельзя пользоваться, если у тебя нет ключа, – костюм не опознает тебя как пользователя. Конечно, никто не мешает использовать уник в ограниченном режиме, как обычный компенсационный противорадиационный костюм и броник, да вот только по сравнению с остальными его возможностями это так себе… тряпка.
– Ничего себе тряпочка! Тройной демрон, броня шестого класса и прирост силы в двадцать процентов… Да если вон тот же Дан его напялит – не говоря уж о Шреке – ему с его силищей и такого прироста хватит, чтоб дел наворотить!
– И все равно по сравнению с остальными его возможностями это почти ноль, – повторил Семеныч. – Без ключа его полным функционалом не воспользуешься. А ключ – он вот где, – и он постучал себя пальцем по затылку.
– Вот оно что… Система безопасности? Хитро!
– А ты чего хотел? Это тебе не автомобиль – сел, завел и поехал – его просто так не угонишь. Ключ – это страховка именно на такой случай.
– А батареи где заряжаете? – продолжал допрашивать Сашка.
– Только на базе. Для этого есть специальная установка. Батарей, кстати, две, и находятся они в затылочной части шлема.
– Получается, если шлем не надет, то и функционал ограничен?
– Точно. После того, как пользователь надевает шлем и соединяет его шейными фиксаторами с уником, – от центрального процессора идет запрос к ключу для опознания «свой-чужой». Если приходит ответ – все нормально, подключаются остальные функции. Если же ответа на запрос нет, то включается блокировка. Из электроники заработает разве что ПНВ да радиостанция, и только. Ну противогаз еще – ему энергоподпитка без надобности.
– И какова же емкость батарей? Надолго хватит?
– В режиме полной загрузки – пару дней. А в половинной и неделю протянет.
– А собственный вес?
– Шестнадцать килограммов.
Сашка присвистнул:
– Да ведь охренеешь таскать!
– Вовсе нет. Вес распределен по всему телу и поэтому почти не чувствуется. Как разгрузочный жилет – распихал снарягу по карманам – и все, будто и нет ее… Да и про грузоподъемные качества ты совсем забыл. Это мне сейчас его тяжело держать. А наденешь – легкий станет, как перышко… Даже без энергопитания свои двадцать процентов он с лихвой отрабатывает.
– Ну а как на счет стирки и чистки? – не сдавался Сашка, будто пытаясь найти у чудо-комбинезона хоть какой-то изъян. – Он ведь электроникой напичкан! Как его в воду-то?..
– Что-то ты сегодня туго соображаешь, Попович, – ответил за Профессора Кубович. – Вся электроника сосредоточена в шлеме и ранце. Сними ранец и шлем – хотя зачем их снимать, они и так водонепроницаемы? – чисть и стирай, сколько душе угодно. Подключи ранец и шлем с батареями – получаешь высокотехнологичное изделие по уничтожению живой силы противника. Все.
Сашка, наконец, умолк, переваривая сказанное.
– Времена рыцарей возвращаются, – глядя, как Семеныч заталкивает комбинезон под лавку, сказал Данил. – Знаете, почему в средневековье рыцарство вымерло? Просто исчезло как класс – и все? Да потому что в военных действиях начали применять сначала арбалет, а потом и огнестрельное оружие, которые пробивали рыцарский доспех. Какой смысл носить полный, закрывающий тебя с ног до головы, тяжеленный панцирь, если против стрелка с арбалетом или пищалью тебе все равно не выстоять? Рыцарь – это самодостаточная единица, боевая машина сама в себе. Даже без поддержки всяких там лучников и пехотинцев народу он мог нашинковать, будь здоров! Ну а теперь, раз снова возвращается неуязвимость от огнестрела – времена таких вот одиночек-универсалов не за горами.
– А я-то думал, что эти костюмы только в фантастических книгах встречаются… Экзоскелет – это ж охренеть можно… – пробормотал Ли.
– Раньше – возможно, – пожал плечами Профессор. – В моем детстве это и было фантастикой. Но в детстве моего деда фантастикой был компьютер, а в детстве моего прадеда – полеты в космос. Так что, как видишь, прогресс на месте не стоит…
– Да кому ж сейчас прогресс-то вперед толкать? – усмехнулся Санька. – Весь мир в руинах!
Семеныч нахмурился:
– Вот чего не люблю – так это когда голословно что-то утверждают, не имея никаких представлений о предмете! Ты его видел, весь мир, чтоб с таким авторитетом заявлять? Сидел ты в своем Убежище, выползал понемногу на поверхность, по окрестностям бродил и далеко от него не удалялся. Откуда ты можешь знать, как обстоят дела? А между тем выживших в одной только европейской части страны полно! Вот к примеру… – он запнулся, соображая, – вот к примеру – Ярославль. Там хищная община обитает, называют себя «Орденом нефтяников». Укурки те еще! Отлично вооружены, техника неплохая… Всех соседей порезали, соляру грабят! И ведь много накопили уже – раскулачивать пора! И раскулачим, дай срок! А на Урале, в районе Белорецка – «Степные псы» живут, людей в рабство угоняют. Прямо как степняки-кочевники, право слово… А еще по слухам под горой Ямантау военный бункер сохранился – вояки те со «Степными псами» на ножах. И это я тебе только некоторых назвал…
– Конкурентов? – усмехнулся Данил.
Профессор сощурился и повторил:
– Ничего, дай срок… С Росрезервом закончим, домой сгоняем – и за них примемся… А вообще… и в Самаре люди выжившие есть, и в Сочах, и в Нижнем… Да много где! А ты говоришь – мир в руинах… – обернулся он к Сашке.
– Это мы сами знаем, с караванами слухи доходили, – кивнул тот. – Есть разрозненные общины, есть выжившие деревеньки в глуши – но ни разу я не слышал о сохранившихся городах или целых сообществах! А ведь только крупным сообществам под силу этот самый прогресс!
– Смею тебя уверить – не все так печально, как слухи доносят. Да, сожжены города и подавляющее большинство населения планеты либо погибло, либо деградировало и мутировало, но кое-где жизнь все же зацепилась и зацепилась крепко… И я говорю не только о деревушках, рассыпанных по всей территории Урала, Сибири или африканской саванне. В других местах тоже сохранилась жизнь. Включи логику! Кому нужно бить, например, по стране, в которой нет и не было никогда ядерного оружия, которая живет тихо-мирно, не предъявляя претензий на мировое господство?
– По-твоему выходит, что где-нибудь в Африке все осталось по-прежнему? – спросил Данил.
Профессор пожал плечами:
– Не бывал, не знаю. И потом – почему обязательно Африка? Были и другие страны, например Австралия, Новая Зеландия, Гренландия, Канада. Эти государства за мировое господство никогда не боролись и ядерного оружия не имели, хотя технологии были и у них. Их, конечно, зацепило – не бомбардировкой, так радиоактивными осадками – но, вполне возможно, люди смогли выжить, уйдя под землю. Впрочем, вам ли об этом рассказывать…
– Хорошо, пусть так. Где же, по-твоему, сохранилась жизнь? И не отдельными разрозненными кучками, а целыми цивилизованными сообществами? – упрямо долбил в одну точку Сашка. – Такими очагами, где есть возможность продолжать развивать науку и технику, культуру, искусство?
– А давай-ка прикинем, – Семеныч повозился на полке, устраиваясь поудобнее и радуясь, похоже, что сможет блеснуть красноречием. Сплел руки на животе, поиграл пальцами, как заправский профессор.
– Итак – небольшое предисловие для начала. Так сказать – для ознакомления с предметом.
В «Ядерный клуб» – неофициальное название группы стран, обладающих ядерным оружием – входили следующие государства: США, Россия, Великобритания, Франция, Китай, Индия, Пакистан и КНДР Кроме того, считалось, что ядерное оружие есть у Израиля, Ирака и Ирана. У каждой страны, согласно принятой ею военной доктрине, имеется вероятный противник. Что бы там ни говорили болтуны от политики, в чем бы друг друга не уверяли – вероятный противник у каждого отдельно взятого государства существует всегда. В последние годы, до Удара, наибольшую военную мощь приобрели Соединенные Штаты Америки, вторым шел Китай, третьей – Россия. Военная машина США была настолько сильна, что эта страна могла позволить себе записать в вероятные противники полмира. И они понемногу это делали. Воевали то там, то здесь, продвигая идеалы демократии в том виде, в котором считали нужными. Я, конечно, не могу знать сценария развития конфликта наверняка, но предполагать – вполне…
Практически перед самым Ударом все большие обороты начал набирать ядерный скандал с Ираном. Эта страна начала разрабатывать ядерные технологии еще в восьмидесятых годах прошлого века и в течение восемнадцати лет скрывала свои разработки. Было время, когда они ненадолго приостановились, но в две тысячи шестом году продолжили развитие. В конце шестого года ООН принял резолюцию, налагающую на Иран экономические санкции, в том числе запрет на поставки продукции и технологий, которые могли способствовать развитию их ядерной и ракетной программам.
– Что ты хочешь этим сказать? – перебив, недоверчиво его спросил Санька. – Получается, кто-то вот так вот запросто мог запретить государству делать то, что оно считает необходимым для своего развития? А если ему пулемет в зубы сунуть?..
Профессор горько усмехнулся:
– А ведь так и было, Саня. Сплошь и рядом. И пулеметы совали, и более серьезное оружие… А еще раньше – мечи и копья… Вспомни историю – у вас в Убежище, вроде, была школа? Вся история человечества – это войны, борьба. Затихала одна – разгоралась другая. Борьба за выживание, борьба за веру, борьба за независимость… Борьба за раздутые идеалы лживой демократии, которыми прикрывалась борьба за ресурсы… Война – это наши гены. Ты сам-то куда едешь – не забыл? И по какому праву?
– За мной – мой дом! – набычился Сашка. – Если не возьмем шахту – Убежище рано или поздно превратится в могильник!
Профессор примирительно покивал:
– А хоть бы и так. Пойми – я не осуждаю. Я и сам иду забирать то, что мне не принадлежит, но то, что мне нужно для существования.
Я хочу жить, и это мое право – право на жизнь! Истина проста и стара, как мир: хочешь жить – убивай или сам подставляй горло. Право на жизнь и право на силу всегда идут рука об руку!
Данилу вдруг вспомнились слова Родионыча, которые он частенько повторял, делая из молодых телят молодых волчат: «Умри ты сегодня – а я завтра! Или – ты, или – тебя. Третьего не дано». Он с самого начала принял этот закон, сжился с ним и лишь благодаря ему был жив до сих пор. А вот те, кто не сумел, – где они? Где Цукер? Топтун где? Один так и не смог выстрелить в человека, другой – непростительная, непонятная Данилу глупость – пожалел раненого выродка. Не стал добивать, а через месяц был задран этим же выродком, которого, пристрелив, узнали по характерному шраму, оставшемуся после ранения. Так что – о чем тут говорить? Прав Семеныч, и Родионыч тысячу раз прав.
– …Санкции ужесточались несколько раз, – продолжал меж тем Профессор, – но, тем не менее, весной седьмого года Иран объявил о начале промышленного обогащения урана, официально заявляя, что это необходимо для развития атомной энергетики. Россия, кстати, поддерживала эту страну и даже помогала запустить первую атомную станцию в Бушере. Однако против были США. Штаты совместно с Израилем наверняка рассматривали возможность ликвидации иранской ядерной угрозы путем военной операции. И, судя по всему, рассмотрели… Тавтология получилась – хотели обезопасить себя от ядерной угрозы, а развязали атомную бойню… Рано или поздно привычка кидать бомбы куда попало должна была отлиться Штатам горючими слезами. Отлилась им – а с ними и всему миру… Думаю, собственно, с этого все и началось. Потом подключился Китай – в последние десятилетия он довольно бурно развивался и уже выходил на мировую арену в качестве сверхдержавы. К тому же, Китай и Россия категорически отказались встать на сторону США в решении иранской ядерной проблемы – да и не только ее. В той же степени это касалось конфликта с Сирией и некоторыми другими странами. А тут еще и Корея со своими испытаниями… Там сменился диктатор, к власти пришел молодой, амбициозный – а у таких вообще крыша отсутствует как данность. Словом – напряжение на начало века пришлось нешуточное, хотя уже и закономерное. Вспомните: начало девятнадцатого века – война с Наполеоном, начало двадцатого – первая и вторая мировая… Ну а уж на начало двадцать первого – третья мировая пришлась. Последняя.
Ну и… Конечно, я не знаю, как все началось, – но суть не в этом. Нас ведь интересует вопрос, где могла сохраниться жизнь, а не кто первым ударил. Кто-то решил перейти к решительным мерам, а дальше – дальше началась цепная реакция. Каждая страна торопилась нанести упреждающий удар по вероятному противнику. Наверняка во всем этом хаосе досталось и странам, не имеющем на вооружении ядерного оружия. За компанию, так сказать. Но – вряд ли досталось критично. Не было смысла в те часы, что длилась эта молниеносная война, расходовать силы на противника, который не сможет ударить в ответ. Ядерные державы старались прежде всего поразить того, кто мог сделать упреждающий удар, а безоружных задели лишь краем. Вот и получается, что наличие в арсенале ядерного оружия не гарантировало избавление страны от уничтожения, а совсем даже наоборот…
Он вдруг умолк. Молчали и остальные, представляя себе нарисованную апокалиптическую картину. Данил, обладавший достаточно богатым и живым воображением, видел перед мысленным взором стартующие из шахт ракеты, несущие на борту совсем даже не мирный атом; мобильные установки «Тополей», выдвигающиеся на боевые позиции согласно штатному расписанию; поднимающиеся на поверхность из океанских глубин АПЛ с ядерным оружием на борту… Десятки, сотни, тысячи ракет устремляются навстречу друг к другу. В работу включается ПРО, в атмосфере повисают облака плазмы, пачками выжигая рвущиеся к целям ракеты противника, стараясь не пропустить на свою территорию ядерную чуму, активируются спутники орбитальных группировок… Но – уничтожить удается не все, далеко не все – и на планете распускаются огненные цветы. Горят войсковые объекты, склады вооружения, военной техники, исчезают с лица земли целые мегаполисы, превращаются в радиоактивную пыль крупные промышленные районы, электростанции, нефтехранилища, в ядерном огне гибнут миллионы, сотни миллионов человек. И ради чего все это? Ради кучки амбициозных политиков, поставивших свои желания и интересы превыше интересов всего остального человечества?
Данил резко дернул головой, отгоняя наваждение и – вспомнил вдруг, что слышал от полковника.
– А Родионыч говорил, что война уже шла, и только переход к применению ядерного оружия был неожиданным.
Профессор пожал плечами:
– Конечно, полковнику вашему виднее, он человек военный. Допускаю и это – но разговор-то сейчас у нас о другом. Вот вам и ответ – где могла сохраниться жизнь. Страны третьего мира либо страны, не имеющие ядерного оружия.
– Но это в теории, – не согласился Сашка. – Это все твои предположения. А где же факты, факты-то где?
– Мои предположения – да, теория. Но все же, вот тебе реальное доказательство, что такие места есть и жизнь там, вкупе с научным прогрессом, не стоит на месте, – Семеныч похлопал рукой по крышке торцевой полки. – На момент Удара подобные технологии были на начальных стадиях разработки. Мне достоверно известно, что исследования велись в Штатах, в Японии и, вполне допускаю, – в Китае. Однако все упиралось в отсутствие достаточно емких, мощных и мобильных топливных элементов. А наноброню впервые разработала какая-то израильская компания не то в пятом, не то в седьмом году – я об этом читал в сети, в новостях-то ни слова не было. И уж наверняка разработки велись вплоть до самого Удара.
– То есть, ты хочешь сказать, что уники вы получаете из США? Или из Израиля? – свесившись с верхней полки, недоверчиво спросил Счетчик. – Неужели вы и туда караваны гоняете?
– Нет. Я не думаю, что в Штатах хоть что-то сохранилось – по вероятному агрессору били все. Хотя, возможно, где-нибудь в Скалистых горах в бункерах да убежищах жизнь все же зацепилась… К сожалению, мы не контактируем с производителем и можем только гадать, чье это изделие. На границе с Монголией есть небольшое местечко – перевалочный пункт – где наши люди встречаются с посредниками, которые и поставляют нам эти комбинезоны. И я даже не уверен, что эти ребята сами находятся в контакте с производителем – скорее я могу допустить, что имеет место цепочка, пройдя по которой можно выйти на конечного поставщика. Слишком уж высока цена комбинезона – наводит на мысль о накрутке. Хотя – кто ж проследить позволит? Свои секреты торгаши охраняют сейчас так же рьяно, как и во все времена. Понятно только, что уники идут откуда-то с востока… Это высокотехнологичный товар, и путем простых и логических построений можно предположить, что его родина – Япония, Китай или Корея. До Удара в этих странах производилось большая часть высокотехнологичного оборудования. И хочу заметить, что технологии, подобные этим, один заводик не осилит. Тут должны работать целые предприятия и исследовательские институты. А их работа, в свою очередь, немыслима без обеспечения людскими ресурсами, без человеческих мозгов. До такого в одиночку не дойдешь, это только в фильмах сумасшедшие ученые открытия пекут, как бабушка пирожки. Здесь многие работали. А это в свою очередь говорит нам о целом скоплении, возможно – городе, даже целой стране или хотя бы ее осколке.
– И почем же вы такие штуки берете? – заинтересовался. Данил. – Так, для справочки…
– Тебе столько не собрать, – криво усмехнулся Профессор. – И мне тоже. Уники меняются на золото, по весу. На все Братство таких костюмов штук десять.
Данил присвистнул, сверху раздалось оторопелое кряхтение Счетчика.
– Никогда не понимал, зачем нужно золото, – подал он голос. – Съесть – не съешь и из автомата не выстрелишь… Разве что жене на украшение подарить. Ладно – патрон, валюта! Но золото… Оно-то зачем?
– А ты в курсе, что золото используется не только для изготовления цацок и побрякушек? Этот металл незаменим при изготовлении разного рода контактов, плат, микросхем или подобных технических устройств. Не случайно раньше говорили: будущее принадлежит машинам с золотыми мозгами! Да что далеко ходить – в мозгах того же уника этого металла не меньше килограмма. Видимо, тем, кто производит такие комбинезоны, золото необходимо сейчас как никогда, вот и меняют на него всякие полезные и высокотехнологичные штуки.
– А я-то все думал – зачем караванам золото… И ведь как-то не удосужился ни разу спросить. Им ведь всегда сначала золотишко подавай, а потом уже – патроны.
– Вот то-то. Любопытство – оно не всегда губит. Порой полезно что-нибудь поспрошать.
Кунг вдруг рявкнул, переходя на нейтральную передачу и постепенно начал тормозить. Данил навострил уши, ожидая командирского голоса из громкоговорителя, однако тот безмолвствовал.
– Чего встали? – вполголоса задал риторический вопрос Кубович.
Данил крутнулся на полке и выглянул в окно.
– Свет погасите.
Щелкнул выключатель, и в синеющих сумерках, метрах в двухстах от кунга, он увидел заброшенную деревеньку. Домики с заколоченными крест-накрест окнами, покосившиеся сараюшки, дворы, заросшие высоким бурьяном, попадавшие тут и там заборы, безлюдье…
– Хуторок заброшенный… Почему остановились?
Снаружи вдруг постучали.
– Выходи, э! – голос звучал глухо, но все же Данил смог узнать Хасана. – Защиту можете не одевать, чисто тут!
Чисто! Местность без заражения! Уник был мгновенно забыт – Данил, сорвавшись с полки, принялся торопливо надевать комок. Рядом с той же скоростью, если не быстрее, действовали Ван с Санькой. Шрек поднимался медленно, по причине своего врожденного тугодумства не понимая, видимо, куда спешат товарищи, а Семеныч с Кубовичем вообще смотрели на сталкеров, как на диких.
– Чистая земля! – лихорадочно продолжая одеваться, пояснил Данил, встретившись взглядом с Семенычем. – Вы, может, на нее и насмотрелись – а мы в первый раз видим!
– А, ну тогда, конечно… – туманно ответствовал тот.
В тамбуре Данил задержался лишь на мгновение – по укоренившейся многолетней привычке проверить показания дозиметра. Глянул – сто микрорентген! – и рванул ручку двери.
Воздух снаружи был такой свежий, живой, настоящий – аж голова закружилась. На него сразу обрушилось огромное количество запахов. Запах воды он еще смог узнать, но вот остальные… Откуда же знать человеку, всю свою жизнь дышавшему искусственным, отфильтрованным, мертвым воздухом, как пахнет трава, земля, цветы, лес… Несколько минут он откровенно наслаждался, вдыхая душистый, наполненный разнообразнейшими запахами воздух, забыв обо всем на свете. Потом, немного попривыкнув, опомнился. Огляделся. С чего бы это каравану у деревеньки останавливаться?
Вопрос решился скоро – подошедший Хасан сказал, что привал сегодня будет царский. На природе, да на свежем воздухе. После дневного кошмара в духоте кунга новость была роскошная.
Расположились быстро. В деревеньку не заходили, встали на обочине, уставив машины в кольцо. БТР остался за периметром, разъезжал иногда вокруг, подсвечивая окрестности мощным прожектором. Кроме коробочки в охранении остались три квадра и по одному человеку от каждой группы. От своего отделения Данил в первую половину ночи поставил Счетчика. Квадроциклы взрёвывали где-то в отдалении, бойцы же улеглись в засидки на крышах кунгов, укрывшись маскировочными сетями.
Переговорив с Санькой, Данил задумал сходить в деревеньку. На разведку. Ужин еще не скоро, пока то да сё – успеют. Пошли втроем – захватили Шрека, решив, во-первых, понемногу приучать его работать в команде, а во-вторых, посчитав, что серьезная огневая поддержка в виде пулемета в ночных странствиях по незнакомым местам лишней не бывает.

* * *

Деревенька встретила их могильной тишиной, даже сверчки не орали. Данил проверил на всякий случай фон – то же самое. Местность чистая, жилая – а жизни нет. Хотя с другой стороны – ничего странного в этом не было. Если деревушка стоит в чистом пятне посреди радиоактивной местности – откуда ж нормальной живности взяться? А вот ненормальной, несмотря на тишину, тут могло обитать сколько угодно. Хорошо хоть миксера ждать не приходилось – он излучение любит и в чистых местах практически не попадается.
Дома стояли в один ряд вдоль главной улицы, хотя «главная» – это сильно сказано, если она одна, да и то вся сплошь в бурьяне. Первым решили обшарить дом на околице. Отодрав доски, держащиеся на честном слове, Данил приоткрыл было дверь, намереваясь войти в темную, холодную избу, но его внезапно оттеснил в сторону Шрек. Леха, встав около порога, поклонился и в полный голос прогудел:
– Прости, дедушка… Беспокоим… Пусти прохожих людей дом осмотреть…
Напарники переглянулись, Сашка за спиной гиганта покрутил пальцем у виска.
– Что за фокусы, Леха? – спросил Данил.
– Положено так… – пробормотал Шрек, входя в избу. – Разрешения спросить.
– У кого?
– Домовой…
Данил с Сашкой опять переглянулись, Сашка пожал плечами.
– В деревне так делали… В детстве… – послышалось из темной избы. – Задобрить…
– А иначе?.. – спросил Данил, ныряя вслед за Лехой.
– Плохо будет… – из Шрека, как всегда, слова приходилось тянуть клещами, и Добрынин, плюнув, прекратил это неблагодарное дело.
Задобрил – и ладно. Чем бы дитя ни тешилось…
В избе было неуютно. Рассохшиеся доски пола, стены с осыпавшейся местами глиной и торчащей плетенкой, посеревшая, давным-давно небеленая печка. Стекла в окнах если и уцелели – то через одно. Потолок, угрожающе прогнувшийся в центре, полусгнившие, источенные ножки лавок и стола – все указывало на то, что изба доживает последние годы. Данил выглянул в окно – огород в таком же состоянии, весь в траве. Тоска, запустение. За огородом в неверном лунном свете темнело еще одно строение с трубой – банька.
– Ну и что мы тут найти хотим? – задал вопрос Сашка.
– Н-да, ловить явно нечего… – пробормотал Данил. – Шаром покати.
– До Начала еще… люди ушли… – пробормотал Леха, заглядывающий в загнётку печи.
– Как это? – заинтересовался Сашка. – Просто так ушли? Зачем?
– В города…
«Вот так… – печально усмехнулся Данил. – В города ушли – да там и сгинули. А здесь останься – глядишь, и выжили бы три-четыре дома. Да кто ж знал…»
– Ладно, пошли отсюда.
Оказавшись на улице, Сашка принялся вертеть головой, осматриваясь, а потом уточнил:
– Остальные дома будем проверять?
– А есть смысл? Только если снаружи… Бери Леху и чеши на противоположный край, начинайте оттуда к середине двигаться. Ая с этой стороны пойду. Если заколочен дом – то нечего в него и лезть, мимо проходи.
– А если открыт?
– Если найдешь такой – проверяй. Только осторожно там. И баньки с сараюшками осматривайте, если попадутся.
– Так, может, вместе и пойдем?
– Разойдемся – быстрее обшарим. Ужин скоро, а мы здесь торчим. Все, чешите, а я пока баньку осмотрю.
Времени на баньку ушло немного. Данил, держа наготове «винторез», осторожно прошел по огороду и подошел к бревенчатому строеньицу. У порога, следуя примеру Шрека и стесняясь сам себя, незнамо у кого испросил разрешения заглянуть внутрь. Не сказать, чтоб он был суеверен – но что-то такое в словах Лехи было… Тем более – как он успел уже убедиться – чертовщины в мире после Начала изрядно прибавилось.
Банька была пуста – чего и следовало ожидать. В свете фонаря мелькнули черные полати, печь, иссохшие прутья березовых веников на стенах. В предбаннике, в углу, обнаружилась железная бадья с проржавелым дном, под лавкой – стеклянная пивная бутылка, – и ни единого следа присутствия не только человека, но и какой-либо другой живности. Ну а раз так – нечего больше тут делать. Еще раз оглядевшись, Данил выбрался наружу. Прошелся по огороду, сделал крюк, обойдя покачивающийся на легком ветерке о дуван в самом центре, и вышел на улицу.
Улица на всем протяжении была пуста – Санька с Лехой, вероятно, решили ревностно подойти к проверке и обшаривали сейчас какой-нибудь сараюшко. Данил медленно двинулся вдоль домишек, стараясь не запутаться в бурьяне, достигающем иногда середины груди и тщательно освещая не только домишки, но и дорогу впереди, – семечко о дувана, попавшая по недосмотру на одежду, оставляла довольно призрачный шанс на выживание. Миновал один дом, другой, третий – а в палисаднике четвертого вдруг увидел небольшое пятно очищенной от бурьяна земли с аккуратными рядками грядок и тропку до крыльца. Да и сам дом был каким-то ухоженным и производил более благоприятное впечатление, чем соседние, – крестов из досок на окнах нет, дверь тоже не заколочена, дымок из трубы и даже почти все стекла целы. И – теплые отблески света в окошках, такие, какие может давать только живой огонь.
– Саня, прием, – пробормотал Данил в микрофон. – Вы где?
– На противоположном краю, как и велел, – тут же отозвался товарищ. – Две баньки обшарили, дома заколочены. Пока чисто.
– Жилой дом для меня оставили?
В наушнике послышалось озадаченное сопение.
– Какой еще дом? – спустя несколько мгновений осторожно поинтересовался Сашка. – Ничего такого не видели…
– Ладно, отбой. Продолжайте. Сходимся в середине, – ответил Данил, разрывая связь. Пробормотал под нос: – Ротозеи…
Закинул «винторез» за спину, вытащил «Пернач». Примкнул приклад, взял наизготовку, прижав тыльник приклада к плечу. Чем в ближнем бою неудобна ВСС, так это тем, что торчащая оптика ухудшает обзор и затрудняет прицеливание. «Ласточкин хвост» это, конечно, не натовская планка Пикатинни, на которую, установив оптику, полностью загораживаешь механический прицел, – но тоже целиться не больно комфортно. Да и резкое перемещение ствола тем удобнее и быстрее, чем он короче. «Пернач» в этом смысле идеален – и приклад есть, и очередями может палить, и ствол по сравнению с винтовкой всего ничего.
Крыльцо поскрипывало. Данил поднялся, подсвечивая фонариком и ненадолго замирая на каждой ступени, прислушиваясь и пытаясь уловить хозяйственные шумы в доме. Тишина. Постучал, торкнулся – дверь, длинно заскрипев, отворилась. Из сеней пахнуло теплом и запахом пищи. Добрынин вошел, осматриваясь. Длинная лавка вдоль левой стены, под лавкой – два ведра с водой. На правой стене – ряд вколоченных в бревна гвоздей, на которых висят разнообразные, так нужные в хозяйстве предметы – пустые ведра, веревки, два серпа, ножи от косы, хомут с вожжами… Напротив двери – приставная лестница на чердак.
– Хозяева есть?! – подал голос Данил.
Тишина. Слышно только, как угли в печи потрескивает да вода где-то капает.
Миновав сени, заглянул в горницу. Так же безлюдно, но видно, что хозяева отлучились только что – посреди комнаты на столе, сколоченном из грубых неошкуренных досок, исходит паром чугунок, рядом деревянная ложка и миска, блюдо с огурцами, железная кружка… Осторожно ступая, Данил прошелся по горнице, заглянул за печку, занимающую чуть ли не треть избы – пусто. На печи тоже никого не обнаружилось, хотя в изобилии лежало различное тряпье, шубняки и несколько пуховых шалей. Хотел было в подпол лезть, но тут на чердаке внезапно скрипнуло, послышались шарканье, кряхтенье, кашель – и на верхнюю перекладину лестницы в сенях опустились ноги в валенках.
– Ктой тута?.. – раздался дребезжащий старческий голос.
– Слезай, дедуль, – ответил Данил, отнимая приклад и засовывая пистолет в кобуру. – Не бойся, не обижу.
Пока дед сползал по лестнице да ковылял, опираясь на клюку, до стола, Данил огляделся еще раз, присматриваясь к убогости окружающей обстановки. Посреди избы – стол с двумя лавками. В переднем углу иконостас с потемневшими от времени иконами. Кровати нет – дед, похоже, спал на печи, не зря ж там тряпок навалено. Вон, кстати, и деревянная лесенка приставная. Еще рядом с печкой обнаружились полки с целой батареей чугунков и двумя ухватами, рукомойник, а под окном – здоровенный сундук с амбарным замком. Все старое, дряхлое, подвязанное веревочками и проволокой, подбитое гвоздиками… Даже ситцевые шторки на окнах – со штопкой. Под стать своему жилищу был и дед – до того стар, что, казалось, в чем только душа держится? На дворе начало лета, температура даже вечером за тридцать – а он в валенках, в телогрее меховом, в шапке-ушанке. Да еще и огонь в печи горит… Лицо сплошь в мелких морщинках, подслеповатые слезящиеся глаза, борода, торчащая клоками в разные стороны, дряблая кожа, покрытая пятнами пигментации…
Дедка доскрипел до скамьи, сел осторожно, поставил клюшку между ног. Оперся об изогнутую рукоять руками, положил сверху подбородок – и только после этого, наконец, обратил свой взор на гостя.
– Ну, мил человек, кем будешь? Каким ветром в наши края?
– Мимо едем, дедуль, с караваном. У дороги остановились… – ответил Данил, присаживаясь на край лавки. – Ты мне расскажи лучше, как ты тут выжил-то?
– Дак и… скрыпим поманеньку. Огородик, вон, по весне сажаю, по грибы хожу, рыбка опять же – тут озерцо недалеко… Мне много ль надоть?
– Ну, летом ладно, тепло. А зимой как?
– Печка, родимая, спасает. Я дровишек за лето наколю – и хватает… Раньше в лес-то с бабкой по дровишки ходили, а теперь вот, вишь, силов не осталось… Я уж сараюшки, помолясь, разбираю. На кой они теперь…
– Один в деревне?
– Один… – вздохнул дед. – Бабка-то моя померла уж года как два тому… Хорошо – силы еще были, схоронил. Теперь бы уж и не смог.
– А остальные?
– Дак молодежь до Страшного Суда еще в город подалась, а старики повымерли потихоньку…
– А что же молодежь родителей с собой не забрала? – поинтересовался Данил.
– И-и-и… сынок! – отмахнулся старик. – Кто ж из стариков с насиженного места уедет? Нам дай помереть там, где всю жизнь прожили – и то ладно… Главное – приезжали бы дети проведать. По хозяйству помочь, поправить кой чего – нам больше и не надо! А в город, в суету – не те года…
– Тебе, может, надо чего, дедуль? – озаботился Данил. – Мы проездом, завтра утром тронемся. Тебе, может, тушенки принести или сгухи? Могу шоколада подкинуть немного…
Но дед с такой энергией замахал руками, что Данил сразу поверил, что ему и впрямь ничего не нужно.
– Какая тушенка, шоколад… Брюхо уж не то, чтоб такие кушанья лопать. А со сгущенки меня завсегда пучит… Ничего не надоть, предложил – и на том спасибо! Ты не беспокойся, сынок. Я, вот, на старости-то лет, лицо человечье увидал – и то хорошо. Ить последний раз тута года три тому проезжали… Живу, как бирюк, одичал совсем, не знаю, что в стране творится… Ты вот что мне скажи – не поднялась еще Расея-то, после Страшного Суда?
Данил горько усмехнулся, молча поглядел старику в глаза. Тот опустил голову.
– Понял, не говори…
– Ничего, дедуль, поднимемся еще. Не сомневайся.
– А я и не сумлеваюсь, – легко согласился дед. – Сколько раз падали, сколько раз поднимались… Гитлеру хребет переломили – и в этот раз выдюжим. Авось, Бог не оставит…
– Зверье не досаждает?
– Да зверья того… мыши одни, – отмахнулся дед. – Нормального зайчика-кабанчика уж годков пятнадцать не видать. А от страхолюдов я в подполе спасаюсь. Подпол у меня большой, люк крепкий, дубовый, да засов изнутря. И припасы там же, год живи – не подъешь. Лежанка, опять же, буржуйка, дровишки…
– Значит, все же заглядывают, мутанты-то?
– Да… нутанты… – с трудом повторил дед незнакомое слово. – Страхолюды, одно слово. Иной раз забежит на огород: собака – не собака, волк – не волк… Я ужо в подпол сразу лезу… А разок – зимой – глядь в оконце – и не поймем с бабкой, кто: человек ли, страхолюд… Опять прятались. Он ломился-ломился – ушел. Мы трое суток в подполе сидели, боялись вылезть.
– Ружье тебе надо.
– И-и-и, сынок… Разве ж я ружье-то удержу теперь? А стрельну – так и вовсе улечу кверх тормашками, – беззубо улыбнулся дед. – Года мои ужо не те…
Посидели, помолчали. Дед вдруг вскипешнулся, красноречивым жестом ткнул пальцем в чугунок, посмотрел вопросительно на Добрынина – тот мотнул головой, отказываясь.
– Тогда, можа?.. – дед заговорщицким жестом щелкнул пальцем себе по горлу. – На смородинке! Сам делал! Не обидь!
– Да нет, дедуль, не пью. Пойду я, пожалуй… Ты говори, если нужно чего.
– Да чего мне… я уж как-нибудь… Одна печаль: помру – кто похоронит? – вздохнул дед.
Данил поднялся, развел руками.
– Тут уж, дедуль, ничем помочь не могу. Не знаю, буду ли когда еще тут проходить, не буду ли… Буду – забегу, гляну, как ты тут, а нет – уж не обессудь.
Из сеней помахал сидящему на лавке деду, вышел на крыльцо, прикрыл осторожно дверь. По тропке пошел мимо огородика…
– А Сашку-то слушай, – раздалось в спину. – Друг у тебя чуйный…
Откуда б деду знать?! Данил резко развернулся – на крыльце было пусто. Дом стоял на том же месте… но какой?!.. Просевшая крыша, разваливающаяся труба… Окна, минуту назад плескавшиеся уютом живого огня, – черны, стекла разбиты, поскрипывают створки на ветру… От завалинки одно воспоминание, и ступени на крыльце сгнили через одну… Огородика нет и в помине, один лишь бурьян по грудь да пара о дуванов качается. Данила пробил ледяной озноб. Понимая, что встретился с очередной ненормальностью, он попятился было от избушки прочь – да вдруг остановился. «Помру – кто похоронит?» – словно живые, прозвучали в голове слова старика. Постояв немного, он развернулся и сквозь бурьян начал продираться обратно к избе.
Скелет в истлевшем тряпье и валенках он нашел в сенях. Рядом валялись опрокинутые ведра. Видимо, старик собирался за водой – да так и не дошел. А может, наоборот, нес полные, плеснул на пол, поскользнулся, упал – а подняться уже не смог. Разве узнаешь теперь? Да и неважно это – другое важно. Данил, обходя дом по периметру и подкладывая под каждый угол по горящему клоку пакли, думал о том, сколько еще таких вот стариков доживает свой век на бескрайних просторах страны… В ветхости, в забвении. Надрываются, стаскивая по осени в подпол урожай с маленького огородика, мерзнут зимой на своих печурках, слушая вой вьюги за окном или, выбиваясь из сил, тянут вязанку хвороста из леса, ведра с водой от колодца… Трясутся от страха, с кряхтеньем сползая в подпол каждый раз, когда на дворе покажется очередной «страхолюд»… И – умирают. От голода и холода, от болезней. От когтей и зубов мутантов. От того, что никому больше не нужны. От старости, дряхлости. От убожества. От одиночества…
…Когда к огромному погребальному костру подбежали Сашка со Шреком, Данил стоял среди бурьяна и молча смотрел на дело своих рук. Дом пылал.
– Ты что – ошалел? – изумленно заглядывая в глаза товарищу, спросил Санька. – Зачем поджег? И где ты тут жилой дом видел?
Данил молчал. Огонь с утробным ревом пожирал иссохшее дерево, стреляя во все стороны угольями. Взметая снопы искр, рушились перегоревшие балки крыши, лопались остатки стекол, трещал шифер. Прогорели и ухнули внутрь брусья перекрытий, с шумом сложилась пристройка, раскатив пылающие бревна по двору, от которых сразу же занялся убогий сараюшко. Не земле – так хоть огню предать старика. Чтобы с дымом душа его поднялась к небу, перестав мучить и себя и окружающих странными и страшными видениями.

В тот вечер, выслушивая от Хасана десятиминутную лекцию о последствиях демаскировки – костер получился не слабый и наверняка виден был за многие километры, – Данил на все вопросы только пожимал плечами. Сказал только:
– Так было надо, – и больше не проронил ни слова.
А что сказать? Правду? О чем? Что это было? Видение? Знамение? Снова гипноз? Или он просто заснул и видел сон? Рассказал только Сашке, но друг понял, а остальных это не касается.
Демаскировка – демаскировкой, да вот только… каждый человек, кроме разве что самого закоренелого убийцы и отморозка, достоин того, чтобы его проводили в последний путь. Пусть не по христианским правилам, не отпев, а хотя бы так, огненным погребением, по-язычески. И тем более заслуживал этот умерший в одиночестве старик.
Потому что страшно умирать, когда рядом никого. Никого, кто бы присел около постели, взял за руку, утешил… кто проводил бы в последний путь, прочитал молитву над усопшим и предал останки земле или огню. Никого… Только мертвая тишина старого дома, скрип ставень на ветру, вой ветра в трубе и предсмертный хрип одинокого, заброшенного всеми умирающего старика.

Глава 3 Сказки апокалипсиса

Человека в сером ОЗК, неторопливо бредущего по обочине дороги, разведка засекла сразу Колонна шла по извилистой насыпи, зажатой с обеих сторон лесом с высоченными соснами, – было это уже где-то за Яранском – и вот, вывернув из очередного поворота, дозорный на передовом квадроцикле тут же заметил серую точку далеко впереди. Короткий доклад по общему каналу, приказ – и оба передовых квадра рванули вперед, догоняя путника. Тот, впрочем, и не скрывался, не пытался уйти. Заслышав рев моторов, он обернулся и, помахав рукой, остановился, поджидая пробирающуюся к нему по ухабам и кочкам разведку.
Данил в этот момент сидел в кабине вместе с Урюком – Хасан, по одному ему известной причине, приказал в тот день усилить наблюдение – и потому встречу эту видел с самого начала. Квадры осторожно подошли, остановились неподалеку, страхуя один другого. Видно было, как бойцы и фигура в сером переговариваются. Затем один из бойцов остался на насыпи, а второй съехал в лес и исчез среди сосен.
Не было его минут десять. Колонна за это время продвинулась метров на триста и встала, поджидая результаты разведки. В бинокль Данил видел, что человек в ОЗК стоит спокойно, головой не вертит и признаков беспокойства не подает. Говорит что-то, руками машет… Противогаз его висел заткнутым за пояс – фон на местности уже второй день не превышал четверти рентгена – и Данил в бинокль сумел разглядеть благообразную седую бородку и седой же аккуратный ежик волос на голове. Из-за плеча человека торчал ствол какого-то оружия – детали с такого расстояния были не видны – и когда путник пару раз повернулся боком, за спиной мелькнула пятнистая ткань рюкзака.
Послышался рев, и на насыпь выметнулся квадроцикл. Встал, видимо, докладывая по командирскому каналу результаты. Похоже, Хасана они удовлетворили – колонна тронулась, и через несколько минут БТР, идущий в голове, поравнявшись с путником, остановился. Данил, оставив Ахмеда в кабине, выбрался наружу – знакомиться.
Человек отрекомендовался Ивашуровым Игорем Антоновичем и, по его собственным словам, был он… собирателем сказок. Просил Игорь Антонович немного – проехать с колонной дальше на север, километров сто – сто пятьдесят.
– Мне много не надо, – уверял он внимательно глядящего на него Хасана. – Подвезете чуть – и то хорошо. А то ведь далече топать еще, а ноги не казенные. Да и возраст… А километров через полтораста деревенька будет, я как раз туда и направляюсь. Торг там вчера начался, вот и спешу. Поиздержался малость за этот год, у них-то патронов и прикуплю. Да и нож новый нужен, комбез, сапоги скоро каши запросят… Люди там хорошие, я у них не единожды уже гостевал. Можно и на постой остановиться.
– Я слышал о вас, – сказал майор. – Это ведь вы известны как Сказочник?
Ивашуров кивнул.
– Мне говорили, что слов на ветер вы не бросаете, – продолжал майор, пытливо глядя на любопытного человека. – И эти слова я слышал от тех людей, не доверять которым оснований у меня нет.
Сказочник усмехнулся:
– Я и не думал, что стал так широко известен… Десять долгих лет по земле хожу, где только не был, и везде добрую память старался о себе оставлять. Может, потому и помнят?
– Делай добро людям – и оно вернется к тебе, – отозвался Хасан. – С удовольствием вас подбросим. Добрыня, проводи гостя в кунг. С тобой поедет, потеснитесь немного.
– Сделаем, – Данил улыбнулся. – И даже кашей накормим – если сказку расскажет.
Ивашуров, повернувшись, внимательно посмотрел на него.
– А мы с вами, молодой человек, не встречались, кстати? Уж больно лицо ваше мне знакомо…
Добрынин развел руками:
– Не припомню что-то. В Сердобске бывать не доводилось? Может, с караванами проходили?
Брови Ивашурова поползли вверх от удивления:
– Как же, как же… Известный городок! В определенных кругах, конечно… Да вот только не бывал я там лет уже как двадцать с гаком… Так, значит, и там люди выжили? Вот не думал…
– Чем же так знаменит? – заинтересовался Данил. – Маленький городок, провинция…
Игорь Антонович враз посерьезнел:
– Давно это было, молодой человек… Давно – и грузом прошедших лет похоронено. Ни к чему прошлое ворошить…
Повисла неловкая пауза – Данил, похоже, сам того не зная, наступил человеку на больную мозоль.
– Так когда, говорите, деревушка-то будет? – поспешил нарушить паузу Хасан.
– Да тут километров полтораста, может, чуть больше. К вечеру доедем.
– По такой-то дороге?
– Скоро озеро, а от него до Юрьева тракт начинается – рыбаки по нему ездят. Озерцо чистое, без заразы, и рыбы в нем развелось видимо-невидимо. Так что оттуда уже быстро доберемся.
– А вот за эту новость спасибо, – поблагодарил его майор. – Надоело уже ехать – по стиральной доске трястись.

Игорь Антонович Ивашуров и впрямь оказался собирателем сказок. Не первый год бродил он по земле, поднимался аж до Ухты и Архангельска, спускался до Саратова и занимался только одним – собирал и записывал разнообразные леденящие душу истории, сказки, легенды и были, коих у него накопилось уже три толстых тетради исписанных мелким убористым почерком.
– У меня, друзья мои, вообще-то, двойное образование. Вернее, как бы это… полуторное, – рассказывал он, сидя за столом в кунге и уминая за обе щеки холодную кашу с тушенкой. – Сначала я на филологическое поступал. Проучился четыре года и только потом понял, что не мое. Бросил. Хорошо, от армии освобождение было. Помотался год грузчиком да разнорабочим – и в физику ударился… И уж на этом поприще я себя проявил, да… Я, к вашему сведению, ученое звание имею – профессор.
– Почему же вы вдруг сказки решили собирать? – поинтересовался Данил. – Из физиков – да в лирики подались? В смысле – в гуманитарии.
Игорь Антонович печально улыбнулся:
– Да как-то, знаете… Мы с женой тогда в деревеньке под Самарой жили. Условия так себе, еды не хватало, лекарств тоже… Ну и… умерла она, в общем, Света моя… Я совсем уж было цель в жизни потерял. Пить стал, себя совсем забросил… А потом как-то встаю поутру, глянул в зеркало – и такая морда на меня оттуда смотрит… синюшняя, набрякшая – быдло быдлом. Понял я, что еще полгода-год – и совсем загнусь. А тут припомнилось как-то, как в студенческие годы, бывало, на Кавказ ездили, фольклор местный записывать. Ну и решил вот… климат сменить, обстановку, развеяться… Брожу по деревенькам, строчу потихоньку. Решил – как тысячу историй соберу, так найду где-нибудь технику копировальную и отпечатаю. Или перепишу начисто, по старинке. И озаглавлю – «Сказки Апокалипсиса»!
– И зачем вам это? – спросил Семеныч, доброжелательно посматривая на Ивашурова, видимо, учуяв в нем родственную профессорскую душу.
– Как же?! Надо хоть какие-то культурные знания сохранять, не говоря уж о приумножении! Потомки должны знать, что в Темные времена на земле творилось!
– Вы так уверены, что они будут, потомки? А если и будут – думаете, им будет интересно?
– Обязательно будут! – без тени сомнения отозвался Сказочник. – Я придерживаюсь того мнения, что этот… мнэ… откат к средневековью – явление временное. Человечество всенепременно вернется к вершинам! И вот тогда-то ученым-историкам и пригодится мой скромный труд!
– Вашими бы устами… – пробормотал Кубович, сидящий рядом с Ивашуровым. – И много записали уже?
– Больше шести сотен, – скромно ответил Игорь Антонович, но глаза его сияли. Было видно, что сборник – его гордость. – И, заметьте, – ни одной повторяющейся или похожей. Я, знаете ли, делю материал на три категории. Первая – это сказки. Так я называю недостоверные истории, которые произошли с кем-то где-то когда-то и рассказчик слышал о них от внучатой племянницы двоюродной бабушки. Вторая – это те истории, которые произошли непосредственно с самим рассказчиком и были записаны с его слов. Таких, конечно, мало, но попадаются среди них и впрямь несколько жутковатых.
– Ну а третья?
– А третья… – Сказочник замялся было, но продолжал, – в третью категорию я решил записывать случаи, которые произошли лично со мной. Но, увы – за все десять лет странствий ничего сверхъестественного мне так и не повстречалось. Боюсь, эта категория так и останется неоткрытой… Я даже уже начинаю подозревать – не выдумываются ли эти истории долгими зимними вечерами, только лишь для того, чтобы пощекотать друг дружке нервы…
– Могу вас уверить, что это не так, – сказал Данил. – Давайте меняться? Вы расскажете что-нибудь интересное, а потом запишите пару историй, правдивость которых я вам гарантирую.
– Вот все так и говорят, – кивнул, ухмыляясь, Ивашуров. – Хотя – почему бы и нет?
– Тогда объявляю фестиваль сказок открытым, – откидываясь на полку, заявил Семеныч.
Остальные согласно загудели – послушать байку-страшилку всегда интересно, особенно в пути, когда от безделья порой на стену хочется лезть.
– Сказки я вам рассказывать не буду, – вытаскивая из рюкзака на свет объемистую тетрадь и водружая на нос очки, начал Игорь Антонович. – Расскажу историю, которую я слышал от человека, правдивость которого не вызывает у меня никаких сомнений.
– Такие истории на ночь хорошо слушать, – заметил Данил со своей полки. – Жути больше.
– Не огорчайтесь, вечером у нас, вполне возможно, еще будут истории, – пообещал Ивашуров. – А пока… слышали вы о Грибнике? – спросил он, и его голос вдруг неуловимо изменился, потек плавно, обволакивающе, словно стараясь затянуть слушателей внутрь повествования. – Случилось это в одной из деревень, расположенной в восточной части Архангельской области. Места там глухие, тайга сплошь на сотни километров, и по ней селеньица мелкие, заимки разбросаны, избы одиночные да стоянки геологов. Потому люди там живут не то что совсем уж дремучие, но суеверия пышным цветом цветут… И вот в одной из тех деревушек – назовем ее, скажем, Выжгора – история эта и случилась.
Жил в этой деревушке мужичок. На отшибе жил, на хуторе, можно сказать, километрах в трех от деревни. Был он пришлым, с людьми мало общался, и потому никто и знать не знал, откуда он появился. Ходили, правда, слухи, что связан он с военным объектом, который неподалеку от селения располагался, – прежде него в деревню несколько вояк с большими звездами наведались, купили у прежних хозяев хутор со всеми потрохами, а затем уж и мужика того привезли.
Жил он один, никого у него не было, в деревеньку редко захаживал, разве что только в магазин местный за продуктами да по хозяйственной надобности. Гораздо чаще его в лесу встречали, особенно осенью, в грибной сезон. Любил он, видимо, в одиночку по лесу бродить да грибочки собирать. За эту его особенность его Грибником-то и прозвали. Скотины он не держал, чем жил, откуда деньги брал, – непонятно. Приезжала, правда, к нему пару раз в год женщина на огромной такой, черной машине – до Удара это еще было, дороги тогда еще чинили да строили кой-как даже в той северной глуши. Вполне возможно, что и припасы ему привозила – в машину ту эх и много вмещалось, должно быть. Ну а как Ударило – так и она перестала навещать.
Надо сказать, для Выжгоры этой после Удара мало что изменилось. Разве что пенсию перестали с почты носить да телевизоры, радио и телефоны умолкли. Все по-прежнему осталось – хозяйство свое, огород, скотинка. Мясо-молоко-яйца по двору бегают – а что еще человеку нужно? Конечно, поняли люди, что изменился мир, и не к лучшему изменился. Хватило и на то соображалки, чтоб понять, что вместе теперь надо держаться, а не отдельным хозяйством. Собрались селяне одним днем и решили общим гуртом теперь выживать. Мужика того, Грибника, приглашать не стали – был он нелюдим, а сплетни по округе о таких людях всегда ползают, причем нередко самые таинственные и жуткие. Вот и о мужичке слухи ходили. На руку тут все сыграло – и нелюдимость, и связи с военными, и вообще ореол таинственности, что его окружал… Обсудили на собрании да решили, что они – сами по себе, а он пусть сам по себе. Как ни увещевал председатель – дескать, ни по-людски это, да только никто его не послушал. Люди, порой, удивительно жестоки бывают, особенно в том, что касается собственной шкуры… – Сказочник замолчал, будто припоминая что-то, и вздохнул. – Тут надо сказать, что историю эту мне сам председатель и рассказал, – продолжил он. – Был он мужик серьезный, шутить не любил и байками тоже не увлекался. Я его давненько знал, потому как частенько раньше по тем местам бродил. Был он на десять лет меня старше, я все больше Сергеичем его называл, чаще по отчеству, чем по имени…
– Был, знал, называл… – заметил Данил. – Все в прошедшем времени… Есть тому причины?
Игорь Антонович кивнул, и словно судорога прошла по его лицу.
– Рассказ его я давным-давно записал, да только после того в те края больше и не захаживал. И тогда уже, когда в последний раз у него побывал, народу в селении почти не оставалось, а теперь, наверно, и подавно… Я тогда даже ночевать не остался – выслушал и рванул оттуда без оглядки. Не посмотрел что ночь, да и дождь еще начал – поздней осенью это было – бежал километров двадцать, не останавливаясь… – Ивашуров примолк на мгновение, собираясь с мыслями. – Сергеич, доложу я вам, человеком был совестливым и понимал, что решением своим люди Грибника фактически на смерть обрекли. Ну, протянет он год-другой на своих запасах – но потом-то что делать? И поэтому стал он внучку свою на хутор иногда посылать. С посылками. То хлеба несколько караваев отошлет, то мясца килограммов пять, то яиц лукошко. Грибник с благодарностью все это принимал и взамен частенько грибами отдаривался. Причем ни каких-то там замухрышек, а самых что ни на есть отборных, толстеньких, крепеньких, ни разу не червивых. То свежих пришлет, а то и сушеных целую связку – внучка говорила, что грибов этих у него полон сарай сушился.
Словом, таким вот образом этот обмен посылками шел у них года два, если не больше. К тому времени знал уже Грибник, что люди в Выжгоре одним хозяйством живут. И о том, что его принимать не желают, тоже знал, – Дарья, Сергеича внучка, рассказала. Обижался, понятно. Ничего ведь плохого он не сделал, с округой в мире жил и того, чтоб вот так с ним обошлись, не заслужил, честное слово. Только с Сергеичем у него все нормально складывалось. Дарья обычно раз в неделю к нему ходила: отнесет посылку, передаст, Грибник поблагодарит, лукошко с грибками, загодя приготовленное, взамен вынесет, проводит и обязательно накажет, чтоб все грибы до единого они с дедом съели – больше-то и не было у них никого, вдвоем Сергеич с внучкой жил.
И вот как-то раз приходит она к домику Грибника – а дверь заперта. Странно ей это показалось – никогда такого не было, к ее приходу всегда все настежь… Стучится Дарья – а ей Грибник из-за двери и говорит: оставь, говорит, посылку на крыльце, а под крыльцом корзинку с грибами возьми. И обязательно, говорит, обязательно эти грибы съешьте. Я, говорит, приболел малость, открывать тебе не стану, чтоб ты заразой не надышалась. Ты там деду привет передавай и скажи, чтоб не волновался, жду на следующей неделе, как обычно. А грибы – еще раз говорит – съешьте обязательно.
Ну, Дарье как сказано было – так она и поступила. Ничего необычного в том, что Грибник так настойчиво грибами их своими потчует, она не усмотрела – он и раньше всегда частенько по два-три раза этот наказ повторял. Посылку она оставила, взяла корзинку, спросила – не надо ли из лекарств чего? Грибник ее уверил, что все у него в порядке, простыл только малость. На том и разошлись. Дарья, конечно, деду все рассказала, но Сергеич все же обеспокоился и на следующий же день отправил ее назад на хутор. Медком нагрузил, травками кой-какими от простуды, таблетками, какие остались…
Дарья уже издали заметила, что дверь избы опять, как всегда, нараспашку. Успокоилась – значит, нормально все, выздоровел Грибник, и теперь снова все по-старому пойдет. Зашла в сени, посылку на лавку поставила – и прямиком в горницу. Ей бы, дуре, крикнуть сначала, обозначиться, что пришла, голос подать – может, и по сию пору деревенька жива была бы… – Сказочник вздохнул, – да вот не додумалась, наверно…
– Грибник оказался злобным мутантом? – ухмыльнувшись, перебил его Кубович. – И прямо там ее и сожрал…
– Да тихо ты, Кубыч, не лезь, дай человек доскажет, – одернул его Профессор. – Дальше-то что, Антоныч?
– Домик, надо сказать, у Грибника небольшой был, – понизив голос, продолжал рассказ Ивашуров. – Всего-то и состоял он из горницы да кухоньки. И из сеней одна дверь в горницу вела, а вторая – в кухоньку аккурат. Заходит, значит, Дарья в горницу… Обстановка простая – стол, диван, сервант с фотографиями, на которых Грибник в военной форме изображен. Комод в дальнем углу. И – никого. Но только слышит она вдруг, что из кухоньки бормотания какие-то раздаются и звуки такие, будто плачет кто-то… Вернулась она в сени, подошла к двери на кухню, открывает – Грибник. Сидит он к ней спиной на табурете, бритвой по щекам водит и как-то так… поскуливает,  будто бы больно ему бриться. Дарья возьми, да и спроси, дескать – дяденька Грибник, у вас все нормально? И в тот же момент, когда она вопрос этот задала, смотрит она на пол – а волоски, которые Грибник уже сбрил, на полу извиваются…  Да и не волоски это вовсе, а какие-то толстенькие черные отростки, словно щупальца меленькие… И тут же Грибник с табурета вскакивает, оборачивается и видит она, что щупальца эти мелкие все лицо его покрывают и под воротник рубахи спускаются. И видно, что даже и под рубахой они по всему телу растут, потому что ткань рубахи, как живой ковер, шевелится, волнами ходит, будто ползает там кто!.. А там, где Грибник эти щупальца со щек сбрил, – там из мелких отверстий в коже желтый гной сочится с кровью вперемешку, и снова тонкие кончики этих щупалец торчат… – Игорь Антонович замолк, оглядывая слушателей и любуясь произведенным впечатлением.
– Что за мерзость? – первым нарушил молчание Кубович. – Болезнь, что ли, какая?
– Кто ж знает? – пожал плечами Ивашуров. – После Удара какой только дряни в мире не прибавилось. Но я все же склоняюсь к тому мнению, что это все военные в своей лаборатории постарались. Грибник – он же с ними как-то связан был. Может, и в экспериментах участвовал – вот и аукнулось…
– А дальше что было? Или все на этом? – спросил Ван.
– Да какой там… Для Выжгоры все еще только-только начиналось, – ответил Игорь Антонович. – Дарья и не помнила, как до дома добралась. Обычно-то у нее на дорогу полчаса уходило, а тут за десять минут примчалась. Нашла деда да все ему как на духу и рассказала. Сергеич, понятное дело, всполошился – ну а кто в такой ситуации спокоен останется? И тут он, я так считаю, сглупил. Ему бы обдумать все, проникнуться и сидеть молча в тряпочку, а то и свалить оттуда потихоньку – жизнь-то дороже. А он – сходку срочно собрал и все как есть рассказал, – Ивашуров горестно вздохнул, осуждающе покачал головой. – Ох и трусливы люди бывают в своем невежестве да тупости, – помолчав немного, медленно заговорил он. – Взбеленился народ. Орут, руками машут. Морды красные, глаза выпучены, рты распялены… Ты, говорят, виноват. Ты этого Грибника прикармливал, внучка твоя припасы ему таскала, с рук на руки передавала, одним воздухом с ним дышала. Получается – заболеть тоже могла и на себе заразу по селу разнести. А если и не разнесла еще – то сама больна. Тут, орут, один выход – убить ее, пока не поздно, и тело сжечь. А тебя – в избе до поры запереть, чтоб видно было, болен ты или нет. Сергеич видит – плохо дело. Пробовал успокаивать людей – куда там… Рыпнулся он было из клуба, Дарью предупредить, чтобы в лес бежала – да не тут-то было. Связали его и в избу отволокли. Рвался он, рвался – да разве освободишься? Уж и плакал и умолял – бесполезно. И потом, лежа на полу в сенях, куда его в спешке бросили, слышал он несколько выстрелов на другом конце села и понял, кому эти выстрелы предназначались…
К Грибнику никто не пошел – понадеялись, что и без них сдохнет. Но он пришел сам. Жутко ему, наверное, было в одиночестве сидеть, самому себя бояться. И то сказать – как представлю я, что один в глуши сижу, и вдруг из меня начинает этакая дрянь лезть – не по себе становится… – поежился Сказочник. – И жутко, и неизвестно, что дальше ждать, и насколько далеко все это зайдет, во что я превращусь в конечном итоге. Тут уж лучше ружье брать и пальцем ноги на курок жать… – он умолк, словно представляя себе всю эту картину, и Данилу, глядя на него, тоже стало не по себе.
И впрямь. Сидишь один, как сыч, помощи ждать неоткуда, впереди – только неизвестность… И постепенно обрастаешь, превращаешься…  Его передернуло от отвращения. Лучше уж пулю в голову, чем мерзость такая.
– Грибник пришел через месяц, – помолчав немного, вновь заговорил Ивашуров. – Встретили его у околицы, ружья наставили и велели назад уматывать. Зрелище и впрямь было тошнотворное. К тому времени щупальца эти на целую ладонь отросли и, извиваясь, во все стороны торчали. Сергеич, которого тогда уже освободили, говорил, что некоторые из мужиков портки намочили, да и сам он чуть было не обделался. Стоит на дороге эдакая… копна, и поверхность ее вся сплошь шевелится, извивается, в кольца сворачивается, волнами ходит… И от того, что это вот существо еще совсем недавно было обычным человеком, с которым ты, бывало, при встречах словом перекидывался и за руку здоровался, – от осознания этого до самых кишок ужасом пробирало.
– Пристрелить надо было, и всего делов, – проворчал Кубович. – Или сваливать оттуда к чертовой матери, да побыстрей. Известно же – если дрянь какая заведется, то уж не вытравишь…
– Легко тебе говорить, – покосился на Кубовича Счетчик. – С насиженного места сниматься… И куда идти? А пристрелить – как бы хуже не стало. Неизвестно ведь, с чем дело имеют?..
– Вот и Сергеич так же мне сказал, – подтвердил Сказочник. – Он хоть обиду на соседей и затаил, да что ж сделаешь, если общество так присудило? В деревеньках, в глуши, когда кругом на сотни километров тайга и такие же деревушки, – оно так. Каждый человек от соседа зависит, а еще больше – от общества. И если идти больше некуда и не к кому – любое общественное решение примешь и смиришься. А куда было идти ему?
– А что этому Грибнику понадобилось? – спросил Семеныч. – Зачем пришел?
– Хлеба, – просто ответил Ивашуров. – Жить-то ему чем было? Пока присылал Сергеич посылки – жил. Существовал, вернее. Худо, бедно, впроголодь… А как кончились передачи – так и зубы на полку. Своего – ничего, только грибы, да только долго ли на них протянешь?
Данил с Сашка переглянулись. Знакомая ситуация…
– Ну и что? Дали ему хлеба?
– Пока Сергеич дома под надзором валялся, селяне другого человека на его место поставили, – продолжил Сказочник. – А тот мужик, видать, не так добр был, как прежний председатель, да и глуп, если честно. Заорал он Грибнику в ответ, чтоб тот к себе убирался. Ничего, говорит, тебе тут не светит. Жри, говорит, свои грибы, у тебя их много должно быть, ты часто по лесу ползал.
Грибник постоял еще с полминуты, посмотрел на нового председателя, а потом и говорит – тихо так, спокойно, уверенно: «Грибы, значит? Ладно. Да только смотри, как бы ты сам ко мне через неделю за ними не приполз…» Развернулся да назад пошел. А всех, кто этот его ответ слышал, до самой глубины души ужас пробрал.
Как сказал Грибник – так и случилось. Этот самый мужик первым в селе свалился. Слабость, голова трещит, ломота в костях. И уж как тело все чешется, – мочи нет. Чесать начинаешь – кожа расползается и из трещинок кончик щупальца торчит, а не чесать – так они сами кожу прорывают и дальше растут. Чем он только, бедолага, вывести их не пробовал – ничего не выходит. Срезал даже. Не больно совсем, кожа словно онемевшая – а из среза дрянь какая-то сочится и снова мелкий кончик этого самого щупальца лезет… Следом за мужиком, понятно, соседи той же дрянью покрылись… Поняли тогда, что беда в село пришла – да поздно. Кинулись на хутор к Грибнику – а на месте дома пепелище. И его самого след простыл…
Сказочник замолчал.
– Проучил, значит, – пробормотал в наступившей тишине Семеныч. – Правильно. Жлобство и дурость надо учить.
– И что, так вся деревня и… – подал голос Кубович.
– Не знаю, – пожал плечами Игорь Антонович. – Говорю же – я после того раза больше в Выжгору не совался. В тот день – как сейчас помню – я вечером пришел и пока по улице шагал к Сергеичеву дому, все удивлялся, куда это люди делись и почему половина домов заколочена стоит? Хотя еще год назад ни одной брошенной избы не было. А как он мне рассказал, что у них творится, – я даже на ночлег останавливаться не стал, тут же собрался. Но Сергеич – он был живехонек. И, видимо, не зря Грибник про грибочки свои талдычил. Потому что Сергеич – единственный, не считая Дарьи, кто грибки эти кушал. И заболеть бы ему этой дрянью одним из первых – так нет… Уберег, получается, его Грибник.
– Вполне возможно, что в этих самых грибах, что Грибник с таким упорством собирал, какое-то вещество содержалось, которое прогрессирование этой дряни замедляло, – высказал предположение Профессор. – А ведь в некоторых поселках их совсем для другого употребляют…
– Да кто ж теперь скажет, – развел руками Ивашуров. – Но факт – вот он: за год от деревни ничего не осталось. И это я своими глазами видел.
В кунге наступила тишина. Слышно было только, как взревывает двигатель да скрежещут шестерни в коробке, когда водитель втыкает очередную передачу. Каждый обдумывал услышанное, и каждый находил в нем что-то свое, что-то нужное по жизни только ему, что-то, что согласовывалось только с его мировоззрением. Данил не знал – да и не интересовался, что взяли из этой истории его спутники, но сам он по привитой ему с детства многолетней привычке вычленять мораль, в очередной раз понял, что дед был прав: если есть возможность сделать добро – сделай.
– Н-да-а-а… – нарушил затянувшееся молчание Профессор. – Мы вот как-то караван сопровождали на юга, и там в одном кишлаке в горах ночевали. Помнишь, Кубыч? Нас тогда еще в ущелье заперли и мы еле выбрались оттуда, полбригады потеряли.
– Помню, как же… – отозвался тот. Кивнул на кабину за стенкой, где ехал сейчас Ахмед. – Урюка тогда еще ранило, потом коновалы на базе чуть ногу не оттяпали.
– Ну да. И вот в этом селении я с одним местным мудрецом разговаривал, с шаманом ихним. Так он мне много наговорил тогда, а особенно подробно рассказал, откуда вся эта нечисть берется. По его теории выходило, что из-за ядерных ударов в пространстве дыры образовались, и с изнанки мира вся эта дрянь и лезет. Все, как он сказал, темные духи, демоны, монстры, чудовища – все оттуда. Мистика, конечно, но иногда вот так задумаешься и… может – и впрямь прав он? Откуда-то все это берется?..
– Откуда берется? – задумчиво, глядя в одну точку, пробормотал Сказочник. – Да кто ж знает? Взять вот хоть мутантов – не всем из этих созданий можно выдать адекватное научное объяснение. Ладно – псы, это понятно, бродячих собак всегда плодилось черт те сколько. Ну ладно – выродки, их существование тоже вполне поддается объяснению. Человек, лишенный цивилизованного общества, возвращается к своему первобытному состоянию очень быстро, практически за одно поколение. Еще до Конца были известны случаи, когда человеческого ребенка выкармливала стая собак или волков – и человек деградировал, переставал быть человеком в нормальном, правильном понимании этого слова. Он уже не мог подняться до уровня хомо сапиенс, человека разумного. Основные навыки – они ведь в младенческом и детском возрасте закладываются. А тут, помимо первобытных условий, еще и сложнейшие условия для выживания да плюс радиация, которая их и перекроила. И мышечной массы у них прибавилось, и выносливость, и устойчивость к излучению повышенная – это еще объяснимо и допустимо. Или, к примеру, куропат – с ним я тоже кой-как соглашусь…
– Куропату плевать, согласитесь вы с ним или нет, – с ухмылкой вставил Кубович.
– …он, кстати, поразительно похож на курицу, не находите? – не обращая внимания эту реплику, продолжал рассуждать Ивашуров. – И бегает он тоже, дай Бог. Вполне ведь могло такое быть, что радиоактивное излучение так повлияло на гены кур, что началось неконтролируемое деление клеток и рост мышечной массы. Раньше ведь курей тоже на убой растили – это я бройлеров имею в виду – и замечательно растили, надо сказать… Но вот взять болванщика – это существо как могло появиться за столь короткое время?
– Что за болванщик? – спросил Данил.
– Ну как же… такой… гуманоид с большой головой, – Сказочник помахал руками вокруг макушки, пытаясь правдоподобно изобразить большеголового мутанта.
– А, так это вы про миксера…
Ивашурова передернуло от омерзения:
– Тоже, кстати, подходящее название… Что это за бешенная эволюция такая, что за пару десятков лет конструирует неизвестное создание с еще более неизвестными особенностями мозга? Кстати, такие вот болванщики мне во многих местах попадались, с разными вариациями. Вот только называют их по-разному. Вы их миксерами зовете, а кто-то – кондукторами или менталами. И мне, знаете ли, интересно – это что же, новый вид животных? Но откуда?! Они-то из кого развились? Из Кашпировского? Из Копперфильда? Или из Чумака? Или у нас по стране так много телепатически одаренных граждан бродило, что они все враз в этих монстров мутировали?
– Вы думаете, что миксер ментальной энергией работает? – спросил Сашка. – А вот у нас в Убежище многие считают, что его оружие – ультразвук.
– Да неважно, – отмахнулся Сказочник. – Важно то, что для большинства мутантов аналогов нормальной земной фауны, из которых они могли бы развиться, – не подобрать!
– Таких все-таки меньшинство, – заметил Данил, которого эти рассуждения заинтересовали. Было в них что-то… правдоподобное, что ли. Логичное.
– Ой ли? – удивился Ивашуров. – Я их столько уже встречал на своем пути – впору хоть сказки бросать и энциклопедию мутировавших организмов начинать. Хорошо – винтовка есть. Не подводит.
– Точно, точно, – подтвердил Семеныч. – Нам тоже на пути порой такое встречалось…
– Почему же тогда у нас в городе мутантов лишь несколько видов? – спросил Сашка.
– Вот здесь-то загадка и кроется, – пожал плечами Ивашуров. – Сказать по правде – меня это тоже всегда интересовало, поэтому версии есть. Мутанты определенного вида всегда почему-то концентрируются в определенной местности. Нет, бывает, конечно, и пересечение их ареалов обитания, – но достаточно редко. Вот у вас, к примеру, если мне память не изменяет, есть куропат. И концентрированно он только у вас под Пензой встречается, в других местах реже. А вот тот же миксер или собаки – этих я частенько встречал, причем нескольких разновидностей.
– А не встречали вы такого мутанта – на большую толстую кляксу похож? – спросил вдруг Санька и тут же поймал одобрительный взгляд Данила. – Или как будто бочонок черной тканью обернули. Высокий такой, метра два с половиной! Рот – огромный провал, глаза такие же… Не доводилось видеть?
– А вы знаете… припоминаю, – чуть подумав, кивнул Ивашуров. – Сам не видел, но слышал о таком. Один-единственный раз слышал, от Зоолога. И судя по всему – существо это страшное… Но это лишь оболочка, и с тем, кто под ней скрывается, лучше не связываться. Я из него попытался побольше вытянуть – да куда там… Сказал только, что это с биологическим оружием связано. И если я правильно понял – именно при встрече с ним Зоолог ногу-то и потерял. Не совладал – а боец он, надо сказать, отменный.
– Зоолог? Что еще за персонаж? – удивился Ли.
– О-о-о! Это личность в своем роде легендарная! – улыбнулся Ивашуров. – Такой же бродяга, как и я, да только не филолог, а натуралист-естествоиспытатель. Изучает, так сказать, новообразовавшиеся организмы в условиях их естественного обитания. Его где угодно можно встретить, даже на юге или по ту сторону Урала. Летом по земле бродит, а на зиму либо домой возвращается, либо в первом попавшемся поселке оседает. Ему везде рады. Этой осенью, кстати, к себе в гости приглашал. Не знаю… Может, и загляну на огонек…
– Как же он бродит-то, без ноги? – удивился Данил.
– Да вот так. Выточил себе деревяшку, приспособил – скачет получше нас с вами. Я серьезно говорю, – добавил он, видя, как недоверчиво усмехается Данил. – Вот у него-то уж энциклопедия собрана – о-го-го. Большущий фолиант! Кого там только нет. Сам видел! И у него, у Зоолога, информации-то я и поднабрался. А как иначе – нужно ведь знать, с чем в пути столкнешься… – он вдруг оборвал сам себя – и, хлопнув ладонью по лбу, уставился на Добрынина. – Так вот в чем дело! А я-то все гадаю – встречал, не встречал… Вы на него похожи – слов нет! И лицом, и сложением… Только он-то постарше, ему за тридцать немного, а вам, должно быть, чуть больше двадцати! Верно?
– Так и есть, – ошарашено пробормотал Данил. – Да только не знаю я никаких зоологов… И вообще двойников своих в жизни не встречал…
– Так вы сами-то из Сердобска?!.. Ну, точно, – хлопнув ладонью по столу, удовлетворенно кивнул Ивашуров. – Зоолог – он из Пензы родом. Так что уж наверняка тут одна кровь намешана…
Данил сидел растерянный, не зная, как ему реагировать, – то ли верить, то ли в шутку принимать. Жил, жил – а тут нате вам, родственник объявился…
– А в Пензе что – выжившие, получается, есть? – спросил Сашка с любопытством.
– А как же… И там живут. Горстка, правда, осталась – а ведь когда-то большой город был…
– А мы мимо пролетели, не заглянули даже, – огорчился Ван, с любопытством поглядывая на командира. – Завернули бы. Глядишь, Дан, у тебя б там и впрямь родственники нашлись…
Данил пожал плечами. Дед вообще ничего такого никогда не говорил. Были у их семьи в Той еще жизни родственники, были… И в Ульяновске, и в Москве, и даже на Украине… Но про Пензу – молчал. А теперь уж и нет деда – как узнать?
– Вернемся после комбината – заглянем? – предложил Сашка. – Заодно и на Зоолога этого посмотрим…
– Заглянем Саня. Теперь-то уж обязательно заглянем, – пообещал Данил.
– А если вдруг с Росрезервом не получится – может, и вообще туда уйдем?
– Ха! Держи карман!.. – усмехнулся Кубович. – Кому нужна такая прорва народа? Чем кормить прикажете?
– Нет, Саня, нахлебниками не пойдем, – согласился с Серегой Данил. – У нас один только выход – Росрезерв.
Сашка кивнул, признавая правоту старшего товарища. А как же иначе? Времена нынче такие пошли. Выживает только тот, кто может доказать свое право – право на силу, право на жизнь. Только такого человека и уважают, только с таким и говорят на равных. А придешь нахлебником – живо в бараний рог согнут и объяснят, что никто ты и звать тебя никак. И тогда уж отношение совсем другое будет…
– А какие еще мутанты бывают? Расскажите? – нарушив повисшее в кунге молчание, попросил Ван. – На всякий случай. Мало ли…
– Ну, раз уж вы на Север идете – то логично было бы о Севере и рассказать, – подумав немного, ответил Ивашуров. – Сам не бывал, но слухи доходили. Так вот говорят, что, к примеру, водится там такое существо, как Белый Змей. Толстенный! Говорят – из тюленя мутировал: ласты такие же впереди и морда на него похожая. Жуткая, говорят, тварюга. Или – медведь. Здоровенный, раза в полтора больше обычного. На башке наросты какие-то… И главное – лысый везде, кроме брюха. Так, клочки шерсти только по телу разбросаны… Но уж на брюхе – такая волосня!.. По земле волочится. Ну, еще там, по мелочи… Зайцы есть чешуйчатые. Вот уж чудо природы! Рога вместо ушей, зубки остренькие и когти тоже в наличии. Полоснет по брюху – не поздоровится!
Данил усмехнулся недоверчиво – слишком уж это все на байки походило. Хотя – кто ж знает… Разве только местные.
– А еще – снежный человек там обитает, – продолжал Ивашуров. – Но тут явная аналогия с болванщиком и миксером прослеживается. И, похоже, что с менталами из Ленинградской области. Тоже гуманоид и мозгами работать горазд – других может контролировать на расстоянии.
– То есть – как это?! – поразился Сашка. – Себе подчиняет?
– Ну… это я точно не знаю, – замялся Ивашуров, – врать не буду. Но говорят – да.
– А у нас птица Рок водится, – подумав немного, сказал Счетчик, словно желая перещеголять Ивашурова по количеству известных ему мутантов. – Но эта, скорее всего, из вороны мутировала. Ворона точь-в-точь и есть, только размах крыльев метров десять.
Игорь Антонович недоверчиво хмыкнул:
– Слухи доходили… А вы-то сами видели ее?
– Сами? Да нас с Санькой одна такая птичка как-то чуть на завтрак не склевала! – криво улыбнулся Данил.
– Значит, правда все-таки. Слыхал я о ней, но не верилось… – Ивашуров вскочил, зашагал по кунгу туда-сюда, вцепился яростно в волосы, подергал, будто это помогало ему шустрее соображать. – Ну ладно – мутанты! А все эти необъяснимые явления?! Они – откуда?! Много раз я встречал людей, за которых мог бы головой поручиться, что они к категории пустобрехов не относятся! Один раз разговаривал с парнем – ну дурак дураком! Таких в послеперестроечные времена называли «новый русский»: лоб в палец шириной, соображалки ноль. Он и выдумать-то ничего не сможет. Но и из него я кой-чего вытянул, такое, что к ночи и поминать не стоит!
Данилу припомнились Родионыч с Германом – вот от кого выдуманной истории ждать бесполезно. А меж тем и Герман, порой, жутковатые штучки рассказывал. Да и сам Данил – мог порассказать, мог… Про ту же ночь в детсаде. Или случай на развалинах завода, когда он несколько часов ползал по его территории и все никак не мог найти обратную дорогу, а Сашка, наблюдавший за ним в бинокль с крыши соседнего цеха, клялся и божился потом, что напарник кружил по десятиметровому пятачку. А случай в кинотеатре с Санькой? Из той же оперы…
– Так есть какие-нибудь гипотезы? – спросил он. – Что-то вы ведь думаете обо всем этом?
Ивашуров остановился, стянул с носа очки, протер о свитер.
– Не сказать, чтоб я терялся в догадках… – раздумчиво пробормотал он. – Яж все-таки с физикой пространства не в общих чертах знаком, диссертацию в свое время защитил… Есть у меня одна… м-м-м… гипотеза. Согласующаяся, кстати, в какой-то степени с теорией вашего мудреца из горного аула, – он кивнул головой Профу. – Интересно послушать?
Сталкеры закивали.
– Давай, Антоныч, – выразил общее настроение Профессор. – Пока едем – все время убьем…
Ивашуров еще раз протер очки и водрузил их на переносицу.
– Ну, слушайте. Известно ли вам, что в начале шестидесятых годов в СССР была испытана пятидесятимегатонная бомба?
Кубович присвистнул, да и остальные не смогли сдержать удивленные возгласы.
– Пятьдесят мегатонн? Ни хрена себе!..
– Да-да, пятьдесят мегатонн! И это благодарите Бога, что не испытали бомбу в сто мегатонн, хотя разработки велись! Есть версии, что именно про нее кричал Хрущев, когда двадцать третьего сентября тысяча девятьсот шестидесятого года, выступая на сессии ООН, бил своим башмаком по трибуне и угрожающе кричал американской делегации: «Я вам покажу Кузькину мать!».
Кунг грохнул от смеха. Не смеялся только Семеныч – поглядывал на молодежь снисходительно, зная, вероятно, об этом случае из жизни политиков тех времен.
– Что, так прямо и кричал? – сквозь смех выдавил Данил. – И башмаком лупил?
Ивашуров улыбнулся:
– Да, было, было… Никита Сергеич вообще отличался своими глупыми выходками. Как, впрочем, и Брежнев своим маразмом… Так вот, если бы эту… мать Кузьмы все-таки испытали, это привело бы к сильнейшему радиоактивному заражению местности, увеличив общемировой выброс радиации – на тот момент – на двадцать пять процентов. Впрочем, даже пятьдесят мегатонн послужили причиной очень сильного выброса. Взрыв был воздушный, и вспышку можно было наблюдать даже на расстоянии в тысячу километров – на небосклоне словно зажглось второе солнце! Диаметр огненного шара достиг десяти километров, а гигантский гриб поднялся на высоту в шестьдесят! Даже при таком взрыве зона абсолютного уничтожения составила круг в двадцать с лишним километров, излучение вызывало ожоги третьей степени на расстоянии до ста километров, а взрывная волна три раза обогнула земной шар! Представляете, что было бы, взорви они бомбу в сотню мегатонн?!
Сказочник замолчал, глядя на своих слушателей. Аудитория, признаться, была поражена. Даже Семеныч утратил вид всезнающего мудреца и смотрел на Ивашурова затуманившимся взором. Пятьдесят мегатонн! Гриб, вспухающий на горизонте; взрывная волна, которая, катясь по земле, играючи сминает коробки домов, автомобили, людей; вспышку, превращающую все на двадцать километров вокруг в радиоактивную пыль… Как же глуп был человек, что посмел испытывать такую дьявольскую силищу на своей родной планете?! И насколько же хватило его кретинизма и тупости, чтоб наштамповать сотни, тысячи таких вот адских машинок!
– Хм. Так вот – о теорийке… – донесся откуда-то издалека голос Ивашурова.
Данил очнулся, выбираясь из пучины разбушевавшегося воображения.
– Сам я при таких взрывах не присутствовал – к тому времени, когда я коснулся этого направления, атмосферные испытания уже давно не проводились, взрывали только под землей и под океанским дном, но вот черновые записи некоторых причастных к экспериментам товарищей читать довелось. Получил доступ, когда работал над некоторыми секретными проектами. Так вот, кое-кто из тех, кто присутствовал при испытаниях, писал о каких-то сдвигах в момент удара в самой материи пространства… Четких записей не было – создавалось впечатление, что листы с ними изъяли даже из черновиков… но отдельные слова в тексте, изымать которые не имело смысла, – попадались. Моя догадка строится именно на этих крупицах информации. Понимаете… – он покрутил пальцами в воздухе, подыскивая формулировку, – я считаю, что в момент взрыва изменяется сама физика пространства. Что-то с пространственно-временным континуумом… Происходит какое-то искривление… – он засопел сосредоточенно – и развел руками. – Мне очень трудно объяснить это простыми словами! А физических формул вы не поймете. Словом, если пытаться объяснить предельно просто – пространство словно комкается, сминается, складывается в гармошку и соприкасается с другими точками пространства, которые могут находиться за десять, сто, тысячу километров, а то и за сотни миллионов световых лет!
Данил оторопело уставился на Ивашурова. С таким же изумлением глядели на него и остальные.
– Разве такое возможно?
– А почему нет? Кто скажет мне, что это ерунда?! – в голосе Сказочника послышались азартные, задиристые нотки. – Покажите мне этого человека! Физика пространства не изучена должным образом! А между тем, есть гипотезы, которые предполагают, что в других галактиках материя и пространство имеют совершенно другие свойства, нежели чем в нашей! И как вам, к примеру, такое предположение: наше пространство, соприкасаясь с пространством, лежащим в другой галактике, за миллионы световых лет, меняет под его влиянием свои физические законы, и именно это порождает все те странные, загадочные, порой жуткие явления, очевидцами которых мы с вами становимся?! И я утверждаю, что теоретически это вполне вероятно! Да что там теоретически! И практически, даже – практически!.. Что мы, в конце концов, знаем об окружающем нас мире? Взять вот хотя бы «теорию струн»! Она гласит, что все элементарные частицы и их фундаментальные взаимодействия возникают в результате колебаний и взаимодействий квантовых струн в масштабах порядка планковской длины. Однако…
– Стоп, стоп, стоп! – подал голос Семеныч, со смехом размахивая руками. – На этом можно остановиться, Антоныч. Не все из нас знакомы с этой замечательной теорией и вряд ли поймут то, что ты хочешь рассказать. Ты и так уже наговорил на несколько дней неторопливого осмысления.
Ивашуров запнулся и смущенно улыбнулся:
– И впрямь… заболтался я что-то…
Тряска вдруг как-то внезапно окончилась – кунг взревел, перегазовывая, и пошел ровней, постепенно набирая скорость. Выглянув в окно, Данил увидел, что караван теперь движется по накатанной дороге – вероятно, это и был тот самый тракт, о котором утром говорил Ивашуров.
– Скоро в поселке будем, – кивнул в ответ на его вопросительный взгляд Сказочник. – Километров сто осталось, на час-полтора езды, не больше. А между тем, помнится, не так давно мне что-то было обещано… Запишем пару историй?
– Время есть. Обещал – сделаю, – согласился Данил и полез с полки вниз. – Ну что, Санька, про детсад расскажем?
Напарник кивнул, криво усмехаясь:
– А то. Уж за это мы с Даном чем хотите можем поручиться. Что там и как – только Хребет, наверное, теперь расскажет. Если жив, конечно…
Ивашуров живенько зашелестел тетрадью, выбирая, где бы записать новую историю. Перелистнул, разгладил рукой середину, взял карандаш – и поглядел на Добрынина.
– Готовы? – спросил тот. – Ну, тогда слушайте…

Глава 4 «В детском саде номер восемь…»

Как-то в один из дней – было это спустя примерно год после Черного каравана – в гости к Данилу зашел полковник.
Событие это было не ахти какое, Родионыч заглядывал иногда – деда проведать, с воспитанником поговорить, – но в этот раз заглянул ни свет ни заря, когда Добрынин, вернувшись со смены, собирался на боковую.
Только вывесил на просушку дезактивированные и отмытые до скрипа ОЗК, снарягу и оружие – тут в дверь и постучали. Приоткрыл, выглядывая, – полковник.
– Пустишь?
– Проходите, конечно, товарищ полковник, – посторонился Данил.
Впустил наставника, зевая и недвусмысленно показывая, что настроился всерьез и надолго задрыхнуть, – однако Родионыч не внял. Уселся к маленькому столику за шкафом.
– Как дежурство?
Данил пожал плечами – вопрос был явно риторический. Главе Убежища наверняка уже доложили о ночном переполохе, но раз спрашивает…
– Да как… С выродками полночи бодались, да потом еще куропат на шум пожаловал… Хорошо – крупный калибр у нас теперь стоит. А то могли и не отбиться…
– Да, караван нам очень помог, – кивнул Родионыч, имея в виду проходивших неделю назад через город торговцев, у которых удалось закупить КПВ и «Корд» с боезапасом. – Ничего, это дело наживное. Оборону мы нормальную выстроим, не сомневайся. Только время дай…
Данил кивнул.
– Ладно, – не стал тянуть резину полковник. – Я чего зашел… Хотел сразу после их прохода с тобой переговорить, да как-то все не до того было. Меня вот что интересует: в детском саду, что неподалеку, напротив наркологии, вы с Сашкой еще не бывали?
Данил нахмурился и помотал головой. Детсад пользовался дурной славой. Как вечером не пойдешь – оттуда смешки детские раздаются, шепот какой-то, шаги… Жуть, одним словом. Туда из сталкеров никто не совался и не собирался. А вот Родионычу, похоже, приспичило.
– Ни мы там не были, никто другой. Не хочется туда лезть, товарищ полковник, – пробормотал Данил, отводя взгляд. – Странное место…
Родионыч кивнул.
– Может быть, может быть… – он помолчал немного, а потом, поглядывая на воспитанника, добавил: – а ты знаешь, что там человека без противогаза видели?
Данил уставился на наставника, выпучив глаза.
– Чего?!
– Караванщики и видели. В самом детском саду, в окне. Лысый мужик без противогаза. В руках – ружье. Стоял себе спокойно, смотрел на улицу. Завидел караван – дернулся и за подоконник нырнул.
– Бред какой-то свинячий! – ошарашенно пробормотал Данил.
В самом же деле – ну откуда мог там взяться человек, скажите на милость, да еще и без противогаза? Какой такой безумец будет снимать «хрюшку» и стоять спокойно без защиты, любуясь улицей? Дурь!..
– Вообще, честно сказать, – слишком уж много вокруг нас загадок, – задумчиво продолжал полковник. – Старшой ихний говорил – фон у нас высокий для провинциального-то городишки. Они много где бывали – если не брешет, конечно. Крупные города, понятно, все еще грязные стоят и некоторые из них фонят немилосердно, но городки подобные нашему – многие уже чисты. Я и сам, признаюсь, частенько об этом думал. Странно все это – городок маленький, а сбросили на него бомбы четыре, если не больше. Неужели столько ценностей в этой вашей войсковой части, что по ней прицельно били? Может быть, там хранилище ядерного оружия? Хотя нет, я бы знал – мне это по долгу службы раньше полагалось…
– Да врут, поди, – не согласился Данил. – Самая верная догадка напрашивается – цену набивает. Мы, дескать, жизнью рискуя через вас идем, хотя могли бы в другом месте так же торговать – вот и платите втридорога.
– Может, и так, – задумчиво пробормотал Родионыч. – Ладно, не о том сейчас речь. Ну, так что – проверите?
– Даже и не знаю… – замялся Данил.
Полковник нахмурился.
– Не понял…
Момент был щекотливый. А что сказать? Ведь и в самом деле – почему не проверить? По всем правилам следовало бы. Но… не скажешь же, что испугался. Да и не испугался вовсе, а… вот черт! Ведь ясно же, что с детским садом что-то не так! Засада какая: поглядеть, что там, – надо, обязательно надо, – а так не хочется…
– Ладно, – Родионыч поднялся, решив, видимо, больше его не мучить. – Смотрите сами. Но учти, друг мой. Не дай бог что случится – на нашей совести будет.
Данил промолчал, чувствуя, как заливает щеки краска. Вот стыдобища-то… Сталкер недоделанный. Зассал, получается…
– Ну – пойду я, пожалуй, – догадавшись, что творится на душе у воспитанника, усмехнулся полковник. – Но ты все ж подумай. Как из рейда возвращаться будете – так, может, надумаете заглянуть… Ладно, все, отдыхай, мешать не буду.
Вышел, осторожно притворив дверь – а Данил, терзаясь, долго еще валялся на разобранной кровати. В конце концов уснул, твердо решив, что в детсад они все же наведаются. И впрямь – очень любопытное местечко, нельзя его пропускать. А то ведь так и сам себя уважать перестанешь – струсил, что ни говори…

Сашка заявился только после обеда – забарабанил в дверь, как на пожар.
– Заходи! – крикнул Данил, сбрасывая одеяло и спуская ноги на пол, – ясно ведь, что друг пришел. Кто ж еще бунит так, будто у себя дома…
Стукнула дверь, зашуршало, грохнуло – Санька, вымахав к своим пятнадцати длинный, как верста, опять уронил снарягу товарища, висящую на плечиках на гвозде в тесной прихожке – и в комнату вошел напарник.
– Я в следующий раз специально заставлю тебя тот сейф с поверхности, из наркологии, тащить, – проворчал Данил. – По десять раз на дню заходишь и все запомнить не можешь. У меня раз груз и транспортный пояс там всегда висит, дурында ты длинная!
Санька ухмыльнулся – друг был в хорошем настроении, а значит, есть все шансы выбраться сегодня наружу.
– Вот кстати насчет поверхности, – Сашка не стал ходить вокруг да около, а сразу же ухватил быка за рога. – Предлагаю сегодня смотаться. День вроде не жаркий, термометры еле двадцать показывают. Ночью дождь прошел, так что там сейчас благодать…
Данил почесал лысую макушку прикинул. В дежурство только послезавтра, так что даже если и до ночи задержаться, – завтра днем отоспаться можно. А иначе что делать? В зал разве что сходить?.. Но это на час-другой, не больше. А потом балду весь день пинать, бродить по Убежищу… Лучше уж наверх.
– А планы есть? – спросил он у друга. – Куда?
Тот пожал плечами:
– Да куда скажешь.
– Полковник утром был, – вспомнил вдруг Данил. – Предлагал нам с тобой в детский сад наведаться…
– И… что? – тут же набычился Сашка. – Пойдем?..
– Караван, помнишь, приходил? Так вот караванщики там человека видели, внутри. Без противогаза, понял?
Сашка молчал, ожидая продолжения.
– Вот Родионыч и попросил – заглянуть, посмотреть…
– Илюху пусть посылает, – тут же возмутился товарищ. – Мы-то здесь при чем?! И потом – брехня все это! Там, наверно, рентген триста в здании. Смертник он что ли, человек этот?
– Ладно, не ерепенься. Надо бы проверить, – настойчиво сказал Данил. И добавил, вспомнив слова Родионыча: – Сам пойми – не дай бог, что случится… На нашей совести будет.
Сашка вздохнул – и согласился.
– Но только сначала по городу пройдемся. А там уж видно будет…

* * *

Выбраться из Убежища удалось только в середине дня. Пока собрались, пока то да сё… К тому моменту, когда за напарниками закрылась входная гермодверь, время было уже ближе к вечеру, чем к обеду. Сунулись было к хлебозаводу, пролезли по соседним домам, – но ничего интересного не нашли, за исключением старого, дряхлого, беспомощного выродка, на которого и патрон-то было жалко тратить. Словом – рейд не получался. Солнце уже клонилось к закату, и чтобы день совсем уж не прошел даром, напарники решили-таки произвести небольшую разведку.
Здание детского сада стояло чуть в глубине заросшего молодняком двора. Раньше, еще до Начала, от железного забора до его широкого крыльца вела асфальтированная дорожка. Теперь же дорожки той не было и в помине, асфальт остался лишь кусками, сменившись песком и щебнем, и местами, взломав его твердую корку, из-под земли пробивались тонкие зеленые побеги.
Стоя перед ржавой железной калиткой, друзья переглянулись.
– Точно пойдем? – в последний раз спросил старшего товарища Санька. – Не передумал? Жутко тут…. Смех этот… Мужик вот, опять же… И еще – вот скажи ты мне, как это так могло случиться, что у всех домов в округе ни единого целого стекла в рамах нет, осколки только – а здесь все целехоньки, ни единой трещины? И блестят, как только что вымыты! Это как же так?!
– Ты думаешь, мне самому охота? – Данил оглядел притаившееся в глубине дворика среди буйной растительности здание. Здесь, под кронами деревьев, уже сгустился вечерний сумрак, и детский сад поэтому выглядел мрачновато, словно дом с привидениями из мультфильма. – Да мы быстро. Сунемся только, для очистки совести по этажам пройдем, – и назад.
Сашка вздохнул, но спорить не стал – Данила, быка упрямого, разве с цели свернешь? Тронул калитку – но та стояла, как влитая, даже не дрогнув заржавевшими за столько времени петлями.
– Видишь – не пускают, – сделал попытку пошутить Санька.
Данил отстранил напарника и, взявшись за ржавую ручку, потянул на себя. Калитка подалась…
– Прикрывай, – сказал Данил, ставя ружье рядом.
Ухватился поудобнее, уперся другой рукой в кирпичный столб основания – и резко рванул калитку на себя. Петли пронзительно завизжали, оповещая округу о настойчивости незваных гостей, но результат был достигнут – дверной проем оказался открытым ровно настолько, чтобы пропустить не только тощего Саньку, но и куда более плотного Данила.
– Входим, – сказал Добрынин и первым, держа наготове ружье, протиснулся в образовавшуюся щель.
Вблизи здание напоминало дряхлую, побитую жизнью старуху – осыпающаяся штукатурка, крошащийся кирпич, разваливающееся постепенно крыльцо, обрывки рубероида, свисающие с крыши… Дерево входной двери давно уже сгнило и зияет дырами… И только стекла в окнах – и это сразу бросалось в глаза, настораживая своей странностью и каким-то диким несоответствием остальной картине – блестели, словно десять минут назад отмытые старательной уборщицей.
Ступив на крыльцо, Данил достал фонарь. Постоял, прислушиваясь – в здании стояла могильная тишина. Щелкнул кнопкой, пожужжал динамкой, и, подсвечивая, заглянул в одну из дыр в двери. Взгляду его открылся темный квадратный пыльный холл с лестницей, один пролет которой поднимался на второй этаж, а другой – спускался в подвал. Кроме лестницы, здесь так же имелось четыре двери – две справа и две слева – и пятая, прямо, сделанная в виде арки. За аркой открывалось еще одно помещение, с разбросанными тут и там по полу серыми от пыли игрушками, стульчиками, столиками и прочей детсадовской атрибутикой.
«Ну и фонит тут, наверное… – подумал Данил, глядя на толстый слой пыли на полу и доставая дозиметр. – Если хотя бы рентген двадцать покажет – даже соваться не стоит».
Просунул руку в дыру, развернул дозиметр окошком к себе… Хмыкнул недоверчиво, пощелкал указателем режимов, переводя дозиметр в микрорентгены – и от неожиданности чуть его не выронил. Того, что он увидел, просто не могло быть! Радиация есть везде, даже на самой чистой местности всегда есть ее хотя бы тысячная доля. Но сейчас прибор, откалиброванный для регистрации малейшего фона, показывал абсолютный ноль.
– Слышь, Сань – ты опять прав, – повернувшись к напарнику, сказал Данил. – Домик-то и впрямь с душком…
Сашка тут же напрягся:
– В смысле?
– Да тут ноль. Абсолютный.
Даже сквозь стекла противогаза Данил увидел, как лезут на лоб глаза напарника.
– Правда что ли?
– Точно тебе говорю.
– Так что? Входим? Или ну его?..
Вместо ответа Данил толкнул дверь. Дерево, провисевшее под открытым небом двадцать лет, треснуло, и дверь, всей своей верхней половиной поднимая тучи пыли, рухнула внутрь.
– Добро пожаловать.
Держа наготове ружье с забитыми в оба ствола патронами с картечью, Данил осторожно шагнул внутрь. На короткое мгновение у него заложило уши – впечатление было такое, будто в здании и на улице существовала некая, пусть и минимальная разница в атмосферном давлении – но спустя секунду это ощущение исчезло. Он потряс головой, обернулся и поманил за собой напарника. Сам же, поминутно поглядывая в окошко дозиметра, регистрировавшего все тот же абсолютный ноль, крадучись двинулся вперед.
Почти сразу же стало ясно, что в здании вот уже много-много лет никто не появлялся – об этом свидетельствовал нетронутый слой пыли на полу, начинавшийся буквально сразу же от входной двери. Пыль лежала будто богатый персидский ковер – толсто, бархатисто – и на всей поверхности ее не имелось ни единого следа, кроме только что появившихся следов от бахил сталкеров.
– Видал? – Данил ткнул пальцем сначала в свои следы, а потом в ровный слой пыли на полу холла. – Что скажешь?
– Так кто же тут тогда ржет по вечерам? – озадаченно спросил Сашка. – И топот мы тоже не раз слышали… Мужик, опять же…
– А вот догадайся… – потер лоб Добрынин.
Его эти вопросы интересовали в той же степени, что и напарника.
– Дальше пойдем?
– Сань, завязывай уже, а? – усмехнулся Данил. – Вошли, чего ж возвращаться… Давай уж до конца доделаем.
Друг что-то буркнул, но Данил не разобрал – внимание его внезапно привлек шелестящий звук, доносящийся из-за правой стены.
Он вопросительно посмотрел на товарища.
– Слышишь?
Сашка прислушался:
– Вода?
Данил кивнул.
– Проверим.
Осторожно ступая и шаря по сторонам стволами, друзья заглянули в дверной проем. Комнатушка с одним узким окном, вероятно, когда-то использовалась как гардероб – вдоль одной стены, нагроможденные одна на другую, стояли облупившиеся от времени детские скамеечки и стульчики. Вдоль другой – покосившиеся желтенькие шкафчики с грибочками, ягодками, ежиками и лисичками на дверцах. В окно – чистое, без единой пылинки – падал мягкий вечерний свет, которого было вполне достаточно для нормального освещения комнаты, и потому источник звука долго искать не пришлось. Он стал понятен сразу же, едва напарники заглянули в комнату – в дальнем углу, в декоративном фонтанчике, била струйка прозрачной жидкости. Вода?..
Друзья подобрались к фонтанчику поближе, принялись разглядывать. В чаше метрового диаметра, стоящей на тонком постаменте, расположилась целая деревенька. На островке, полукругом напротив скалы, изображавшей водопад, стояли маленькие, крытые красной черепицей, хатки. На вершине скалы – несколько кривых деревцев, между корнями которых и пробивался этот ручеек, стекая вниз к основанию и заполняя чашу до краев. Все это было сделано настолько искусно, что казалось, будто вот сейчас откроется дверка одной из хаток и на улицу выйдет ее маленький житель. Почешет пузико, посмотрит на небо, пробормочет что-нибудь вроде: «А солнце-то поднялось… Пора свиням давать…» – и пойдет в сараюшку, задавать свинюшкам корм.
Друзья переглянулись.
– Я не понял… – пробормотал Сашка, наклоняясь и заглядывая под чашу. – А откель водица-то?
Данил тоже заглянул – постамент как постамент. Тонкий, аккуратный. Мраморный, что ли… Попробовал пошатать – стоит, как влитой. В пол вделан, не иначе. Труба, похоже, внутри…
– Наверное, снизу в постамент труба подходит, – озвучил Сашка его мысли.
– Да как же это?.. – пробормотал Данил. – Столько лет с Начала прошло – откуда берется?
– …в подвале…
Данил резко обернулся, уходя нырком в сторону и вскидывая двустволку – голос, казалось, раздался из ниоткуда прямо за спиной – однако комната была пуста. Оглянулся – Сашка сидел на одном колене, держа под прицелом дверной проем, и ствол автомата в его руках едва заметно подрагивал.
«Слышал?» – знаком спросил Данил.
Напарник кивнул.
«В холле?»
«Нет, здесь».
«Как?»
Сашка пожал плечами.
Данил, понимая, что друг, вероятно, ошибся, и за стеной действительно кто-то есть, держа наготове ружье, сместился чуть правее, открывая себе для обзора все большую площадь холла – никого. Глянул на пол – и по спине его поползла леденящая струйка страха. На полу, на толстом ковре пыли, виднелись всего лишь две пары следов – его и Сашкины. Следы же того, кто указал напарникам на подвал, отсутствовали.
Сверху, со второго этажа, вдруг послышались мягкие шажки, короткий мелодичный смешок – и тишина.
Данил, словно спринтер с низкого старта, бросился вперед. Ударившись плечом в косяк, вывалился в холл, подскочил к лестнице, и, прыгая сразу через три ступени, помчался наверх.
– Кто тут еще шутить взялся?! – заорал он во всю мощь легких. – Твою ж мать!.. Сейчас посмотрю на вас, на шутников! Все щупальца к чертовой матери вырву!
– Дан… Ты чего это?.. – сзади, сквозь его топот, полный глубочайшего недоумения, послышался голос напарника.
Данил обернулся на бегу – и, споткнувшись, замер на месте, от растерянности едва не выронив ружье. Этого просто не могло быть, это полностью противоречило всем законам физики… но это было. Он по-прежнему находился на третьей ступеньке, а посреди холла, глядя на него во все глаза, стоял Санька.
– Ты… плывешь как будто… – хриплым голосом сказал напарник. – Вроде бежишь – а паришь над лестницей и еле ноги переставляешь…
– Руку дай, – напряженно ответил Данил, чувствуя, как закружилась вдруг на мгновение голова. – Да быстрее!..
Хрен его знает, что за лестница такая волшебная. Так и останешься здесь на третьей ступеньке навечно. Обрастешь хозяйством, заживешь…
Сашка подскочил, протягивая руку. Данил, ухватившись за напарника, соскочил со ступени, облегченно перевел дух.
– Сваливаем отсюда! Хватит!
Сашка не заставил себя упрашивать – рванул так, что пятки засверкали.
Шаг, другой, третий – и Данил, навострившийся было за товарищем, вдруг увидел, как на подходе к выходу замедляются его движения, становятся какими-то ленивыми, плавными, тягучими…
– Саня! Назад! Плывешь!
Напарник тут же встал, как вкопанный. Обернулся – в глазах растерянность…
– Здесь тоже?
Данил кивнул, ощущая, как на затылок вдруг легла ледяная рука ужаса и понимания…  Сашка, видимо, тоже сообразил, что положение их совсем не завидно – сквозь стекла противогаза Данил увидел его глаза, каждый размером с куриное яйцо.
– Окно, Дан… – захрипел он вдруг так тихо, словно боялся, что его услышит тот, кто виновен во всех их здешних злоключениях.
Данил, мгновенно сообразив, метнулся в гардеробную.
Подскочил к окну – сзади в спину влип напарник – глянул в чистейшее, без единой пылинки стекло… и похолодел. Сама улица оставалось той же – вон здание диспансера напротив, вон и частично видимый из окна элеватор – но все остальное изменилось до неузнаваемости! Там, за окном, будто и не было этих двадцати лет бардака, прошедших после Начала, по аккуратной, чистой улице, по гладкому свежему асфальту на тротуарах, мимо подстриженного кустарника на газонах, шли люди. Много людей. Мужчины – в брюках со стрелками и рубашках с галстуками, с портфелями в руках, в промасленных спецовках и сапогах… Женщины – в красивых платьях, в туфлях, с сумочками, в комбинезонах, изляпанных известью и краской… Прошел, торопясь, какой-то сердитый дедок с папкой под мышкой, пробежала стайка ребятишек, проехал совершенно целый, сверкающий хромированным бампером, автомобиль… Все это происходило абсолютно беззвучно, словно в немом кино, хотя сталкеры отчетливо видели, как смеются и разговаривают люди за окном и как кричат что-то пробегающие мимо дети.
– С завода, похоже, идут, – дрожащим от напряжения голосом сказал за спиной Санька. – Дневная смена окончилась. Смотри – вон мужик чертежи какие-то тащит…
– Но… как, Саня? Как?!..
Сашка промычал что-то малопонятное.
– Слушай… а если нам…
Друзья переглянулись – и Данил мог бы поклясться, что за стеклами противогаза видит в глазах напарника одновременно испуг и какую-то несмелую надежду…
– Бей… – хрипло ответил друг. – Я хочу туда.
Данил помедлил немного, решаясь – и вытащил нож. Перехватил обратным хватом – и, что было сил, врезал торчащей из ладони рукоятью по стеклу. Рука, не встретив почти никакого сопротивления, провалилась в оконный проем, и в следующее мгновение Данил понял, что стекло – это вовсе и не стекло даже, а какая-то тонкая, но невероятно прочная, тянущаяся пленка. Она промялась под его ударом внутрь, на улицу, но не лопнула, а, спружинив, ударила по руке, выбив нож, и, возвратившись на свое место в оконном проеме, мелко завибрировала, словно желедрожалка. Нож, с грохотом скользнув по полу, отлетел в дальний угол комнаты, с треском вонзившись в деревянный плинтус – и на втором этаже тут же грохнул какой-то злобный, полный дикого торжества, каркающий хохот.
Данил крутнулся вокруг себя, реагируя на этот звук, вскинул приклад к плечу, выцеливая дверной проем, – и так и застыл, потея от страха и ожидая, что же будет дальше. Однако здание детского сада вновь замерло в гробовом молчании.
– Да что ж это здесь творится-то, люди добрые?.. – Данил отчетливо услышал, как Сашкины зубы выбивают барабанную дробь. – Вот говорил же – ну нечего сюда лезть! Как выбираться-то теперь?!
– … в подвале…
Данил вздрогнул, непроизвольно нажимая на спуски обеими пальцами. Звук сдвоенного выстрела в замкнутом помещении, больно рванув барабанные перепонки, заложил уши. Сашка, шарахнувшись от неожиданности в сторону, влип плечом в стену – и на дрожащих, подламывающихся ногах, опустился на пол.
Данил, не спуская глаз с дверного проема, сместился к стене, присел рядом с напарником, перезаряжая двустволку.
– Ты как? Все нормально?
– Ты понял?.. Нас в подвал приглашают… – хихикнул Сашка – нервы его, похоже, были на пределе.
Голос напарника донесся, как через толстый слой ваты, – но слова он все же разобрал.
– Пойдем? Уж больно настойчиво зовут… – храбрясь, попытался пошутить товарищ, однако Данил видел, что Саньке страшно до одури.
Да и сам он, признаться, чувствовал сейчас нечто похожее. Слишком жутко все это было. Жутко, непонятно, необъяснимо – и по настоящему страшно…
– А у нас есть выбор? – спросил он шепотом, пытаясь унять предательскую дрожь в голосе.
Сашка, пожав плечами, привалился к стенке, содрал противогаз – автомат, однако, из рук не выпустил, предусмотрительно направив его на дверной проем.
– Ну и встряли ж мы… По полной – ни туда, ни сюда. Да еще и дрянь какая-то на втором этаже сидит…
– А противогаз-то зачем снял? – спросил Данил.
Сашка достал дозиметр, глянул в окошко – и молча продемонстрировал товарищу.
– Все еще ноль…
Данил помедлил – и тоже потянул кверху резиновую морду «хрюши».
– Так что? Пойдем? – спросил Сашка. – В подвал-то?..
– Саня, да у нас выбора нет. Сам видишь – двери для нас закрыты. В окнах – тоже черт те что творится. На второй этаж не пройти. Остается последний путь…
Сашку передернуло.
– Сплюнь! – злобно зашипел он. – Какой еще, на хрен, «последний путь»!..
Данил, осознав, что он сморозил, тут же поплевал через плечо.
– Мы еще, между прочим, первый этаж до конца не осмотрели, – продолжал меж тем все так же злобно шипеть напарник. – Ты вот как хочешь – а я, пока все комнаты тут не обшарю и окна не проверю, – в подвал ни ногой! Не просто так все это… голоса эти, смех, топот… Я чуть штаны не обмочил – на полном серьезе говорю! Спустимся в подвал – только нас и видали!
– Нас и так уже… видали, – ответил Данил. – Когда мы в этот детсад вошли…
– А я что говорил?! Нет, ты чего морду воротишь?! – возмутился Санька, видя, как товарищ отмахнулся. – Да ёп… И почему вот всегда так? Косячишь ты – а отвечаем оба?!
Данил на этот вопль из глубины души даже внимания не обратил. Его эта злость порой даже забавляла – Сашка всегда был сторонником «не лезть на рожон» и почти всегда, когда они попадали в очередную передрягу, винил во всем товарища, хотя и у самого частенько рыльце было в пушку. Не хотел бы в детский сад лезть – не полез бы, сумел бы настоять. Когда была в том необходимость, Санька из покладистого парня превращался в упрямейшего, непробиваемого осла, и сдвинуть его с места было невозможно. И тогда оставался только один путь – подчиняться.
– Ну так что? Обшариваем этаж – или ты дальше психовать собрался? – спросил Данил.
Сашка яростно ругнулся, сплюнул – и поднялся, засовывая противогаз в подсумок. Эта вспышка ему явно помогла – колени больше не дрожат, зубы не стучат… Злость словно загнала страх куда-то в глубину, заставив его съежиться в дальнем закоулке… до поры до времени.
Осторожно ступая по пыльному полу, страхуя друг друга, держа под прицелом лестницу на второй этаж и косясь на черную дыру подвала, друзья прошли через холл и остановились у проема двери напротив. Данил заглянул внутрь – и от удивления потерял дар речи. Взгляду его открылась не комната первого этажа, как того следовало бы ожидать, а длинный, пыльный, пустой чердак.
– Пойдем?
– Не пойду я туда, – помотал головой Сашка, заглядывая через плечо товарища. – Что я там не видал, на чердаке. Да и вообще…
Данил, который, честно признаться, задал вопрос для проформы и сам не собирался входить в таинственную дверь, тотчас же отступил.
Вторая дверь вела в подсобку без окон, уставленную мебельной рухлядью, третья была наглухо закрыта монолитной стальной дверью без признаков ручки, но с тонкой щелью замочной скважины. Друзья заглядывали туда несколько раз, по очереди – но, кроме странной молочной белизны, так ничего и не смогли разглядеть. Сашка, правда, уверял, что слышит какой-то неразборчивый шепот, но Данил, как ни прислушивался, так и не смог ничего различить.
Оставался последний вариант – арка.
Сунувшись за арку, друзья обнаружили большую полутемную комнату – видимо, когда-то здесь была игровая – с валяющимися на полу игрушками. Кроме того, здесь имелось несколько столов со стульчиками, маленькие детские шкафчики и диванчики вдоль стен, небольшого же размера школьная доска, умывальник, пересохший давным-давно аквариум с мумией рыбки – и четыре здоровенных прямоугольных окна. И глянув в эти окна, Данил как-то сразу понял, что и в этой комнате им абсолютно ничего не светит – все четыре прямоугольника были залиты какой-то абсолютной, всепоглощающей тьмой.
Глянул на напарника.
«Прикрой».
Сашка кивнул, обшаривая взглядом дверной проем в противоположном конце комнаты и становясь так, чтоб держать под контролем и его и арку Данил, медленно приблизившись к окнам, внимательнейшим образом осмотрел рамы, но ничего необычного не заметил. Рамы как рамы. Пластиковые. Он не раз видел такие в окнах квартир – дед говорил, что появились они лет за десять до Начала и очень быстро завоевали популярность за практичность и удобство использования. Вот и ручка… Ухватившись за нее, он попробовал открыть окно – куда там. Ручка не сдвинулась даже на миллиметр, стояла словно влитая. Ну что ж… попытка – не пытка. А что со стеклом? Или это все ж пленка?.. Данил, не желая больше касаться руками этой отмытой и отчищенной до блеска… субстанции в оконной раме, огляделся вокруг. Поднял пыльного плюшевого медведя с глазами-пуговицами и оторванным левым ухом, как это ни странно, находящегося в хорошей степени сохранности, ухватил за ноги, приближая к окну – и почувствовал вдруг, как челюсть, помимо его воли, мелко дрожа, отваливается куда-то вниз. С этой стороны он ясно видел, как игрушка приблизилась к поверхности – но с противоположной, согласно законам физики, отражения ее в темном окне не возникло! Коснулся… На этот раз пленки в оконной раме не было – впрочем, не было и стекла. Поверхность пошла волнами, словно вода расплылась кругами, заколебалась… На секунду Данилу показалось, что в комнату сейчас хлынет все, что скопилось там, снаружи – но субстанция, поколебавшись немного, начала успокаиваться. Данил попятился, выдергивая медведя… Однако не тут-то было. Игрушка – хотя он и коснулся поверхности всего лишь краешком медвежьего уха – была зажата намертво, словно приклеилась. Данил дернул осторожно – раз, другой, третий – и с возгласом удивления выпустил ногу медвежонка. Он тут же, словно ждал этого, начал медленно тонуть. Картина была сюрреалистичней некуда – медведь, торча горизонтально, медленно проваливался в окно, словно с той стороны его тянул кто-то, вцепившийся в голову мертвой хваткой.
Сзади послышался удивленный возглас. Данил обернулся – Санька, вылупившись, глядел на торчащие ноги медведя во все глаза.
Несколько мгновений – и игрушка исчезла совсем. Поверхность, поколебавшись немного, разгладилась, вновь превратившись в зеркало, в котором ничего не отражается.
Данил вдруг сунулся вперед, до боли в глазах вглядываясь во тьму… Показалось или нет? Какая-то неясная тень, шевельнувшаяся где-то там, в самой глубине… Даже не тень – а намек, призрак тени… Навстречу ему вдруг выплыла его же, внимательно высматривающая что-то с этой стороны физиономия. Данил злобно ощерился и скорчил зверскую рожу Отражение испуганно открыло рот в беззвучном вопле – и шарахнулось куда-то вглубь, назад. Данил заорал благим матом – и, сделав невероятный прыжок, отлетел на середину комнаты, едва не сбив с ног Сашку. Дернул с плеча ружье, прицелился в окно – и замер, выжидая, готовый при малейшем намеке на опасность нажать на спуск.
– Ты чего?! – Сашка уже стоял рядом, и ствол его автомата был направлен туда же.
Данил вякнул что-то нечленораздельно – и умолк. Слов не хватало…
– Чего орешь-то?!
– Показалось, наверное… – отдуваясь и пытаясь унять дрожь в руках, пробормотал Данил.
– Если показалось – такие пируэты не выделывают… – проворчал напарник, но допытываться не стал.
Данил и сам не стал говорить, что внезапно появившееся в окне отражение повело себя вполне самостоятельно. Незачем. У Сашки и без того нервы на пределе, да и сам он держался уже из последних сил – от всех этих жутких загадок и непонятностей просто голова шла кругом.
Санька поежился:
– Ну и местечко…
Сверху, со второго этажа, прямо над головами напарников, вдруг послышался какой-то скребущий звук. Сталкеры замерли, внимательно прислушиваясь и ловя малейший шорох. Что-то уронили, поволокли по полу, бросили с грохотом… Друзья переглянулись – жизнь на втором этаже кипела вовсю…
– Ладно, мы туда еще доберемся, – глядя в потолок, прошептал Данил. – Очень уж мне интересно, кто это там хозяйствует и почему к нам до сих пор не спустился. Гости в доме, а он скромничает…
Сашка хихикнул, оценив попытку товарища разрядить обстановку. Ну а как иначе со всеми этими непонятками справляться? Пошутишь, посмеешься – и жизнь проще кажется, и шансов умом тронуться меньше. Да и вообще… Раз уж попали в такое место – то лучше не вдумываться, не искать рациональное зерно, цепляясь за здравый смысл, а просто за аксиому принять: произойти здесь может все что угодно…
И тут, словно подтверждая этот только что сделанный вывод, со второго этажа послышался звонкий детский голосок:

Но нож – это очень уж страшный предмет…
Всякая вещь – или есть, или нет, —
А нож (я никак не пойму в чем секрет)…
Нож если есть… то его сразу нет!

Друзья переглянулись, и Данил увидел, как Сашкино лицо заливает смертельная бледность…
Голосок умолк. Сталкеры продолжали вслушиваться, обливаясь холодным потом. Дураку понятно – ребенок здесь появиться никак не мог, одно название что детский сад. А тем более – ребенок, знающий стишок Родионыча! Так какого же дьявола там, наверху, происходит?!
Топоток маленьких ножек, смех…
– Так там все же дети что ли?!.. – с глубочайшим недоумением в голосе прошептал Сашка, поворачиваясь к товарищу и тыкая пальцем в потолок.
– Хрень там какая-то завелась, Саня, – также шепотом ответил Данил, косясь наверх. – И хорошо еще, что оно на втором этаже сидит. А если спустится?..
Сашка поежился и потянул напарника за рукав.
– Давай тогда быстрее поршнями шевелить, а? Может, все же найдем окошечко…
Однако надеждам его сбыться было не суждено. Обойдя изнутри по периметру первого этажа все здание и побывав во всех комнатах, друзья были вынуждены констатировать, что спускаться в подвал все же придется – за оставшимися окнами клубилась лишь мутная серая мгла. Попробовали было разбить одно в туалете, однако по прочности «стекло» не уступило бы, пожалуй, и стальной пластине. И у Данила были серьезные подозрения, что даже и сталь – ничто по сравнению с таким вот стеклышком.
Возвратившись на исходную, они долго стояли перед черным провалом подвала. Тьма внутри казалась непроницаемой, какой-то… абсолютной. Она тяжело и безмолвно лежала у ног сталкеров, и казалось, что под ее тонкой поверхностной пленкой прячется что-то, поджидая, когда же, наконец, друзья ступят на первую ступень лестницы. Данилу вдруг вспомнились его – да и не только его, а, наверное, и всех детей Убежища – страхи. Тьма эта живо напомнила ему тьму кладбищенской штольни, под пологом которой его детский умишко прятал оживших и лезущих из своих погребальных ям мертвецов.
– А мне в детстве всегда рука представлялась… – словно угадав его мысли, прошептал из-за спины старшего товарища Санька, неотрывно глядя вниз. – Как будто я мимо штольни прохожу, а оттуда длинная такая рука выползает… Я убежать пытаюсь – а она тянется, тянется… Хватает меня – и внутрь тащит.
Данил, перехватив поудобнее цевье двустволки, решительно вытащил фонарь. Нажал на кнопку, направляя вниз, яркий голубой луч, разогнав мрак, упал на ступени, пробежался по потолку, уперся в кирпичную стену с прямоугольником дверного проема… И – пропал, канув в чернильную тьму, будто та мгновенно сожрала его без остатка.
– Идем? – подрагивающим от напряжения голосом спросил Сашка. – Или…
– Чем дольше стоим – тем больше шансов, что внутрь мы не сунемся, – ответил Данил, ставя ногу на первую ступень. – Так навсегда здесь и останемся.
Подсвечивая фонарями, сталкеры осторожно спустились к подножию лестницы. Данил заглянул в чернильное нутро подвала, посветил – но луч бессильно гас, раздвигая тьму лишь на длину вытянутой руки. Дальше как бы сталкеры ни вглядывались, власть ее была абсолютной.
– Держись за меня, – сказал Данил и тут же почувствовал, как напарник крепко ухватился за лямку его рюкзака. – Иначе если мы здесь потеряемся – вовек не найдемся.
Шаг, другой, третий… Данил двигался осторожно, короткими, скользящими, неслышными шажками, держа двустволку направленной вперед, готовый при малейшей опасности спустить оба курка. Сзади слышалось напряженное прерывистое дыхание Саньки. Оглянулся раз – напарник, левой рукой уцепившись за рюкзак, правой держал за пистолетную рукоять автомат, прижав приклад к плечу, и палец его, лежащий на спусковом курке, дрожал от напряжения.
– Спокойнее, Сань, спокойнее, – тихо сказал Данил – и поразился, насколько изменился его голос. Он стал глухим, доносился теперь будто сквозь толстый слой ваты, и звуки, казалось, растворялись в окружающем пространстве, едва только вылетев изо рта. – Тыл и левый фланг держи. Остальное мое.
– Понял, – прошипел Сашка – и вдруг, крякнув от удивления, затормошил старшего товарища. – Слышь, Дан… Дверь пропала…
Данил опять оглянулся – двери, через которую они вошли, больше не было, и теперь сталкеров окружал лишь безмолвный чернильный кокон мрака.
– Сглупили мы. Нужно было веревку на выходе привязать. Тогда хоть назад можно было вернуться…
Сашка только вздохнул.
Сколько они шли? Потом, возвращаясь иногда в воспоминаниях к тем событиям, Данил не мог бы дать точного ответа. Время исчезло, проглоченное окружающим их мраком, вокруг осталось только пространство. Да и пространства того было-то всего ничего. Лучи фонарей, с трудом пробиваясь сквозь плотную, вязкую тьму, гасли уже на расстоянии вытянутой руки, и казалось, что сталкеры, даже двигаясь вперед, – стоят на месте. Ориентиров не было – вокруг стояла непроницаемая темнота, и, поглядев раз на пол, в надежде зацепиться хоть за что-то, что могло бы показать даже само наличие их движения, Данил увидел лишь черную матовую поверхность, которая поглощала лучи фонарей еще быстрее, чем окружающая тьма.
Спустя какое-то время, когда усталость все ж стала брать потихоньку свое, и следить за окружающим пространством с прежним неослабным вниманием стало уже просто невозможно, Данил вдруг понял, что Санька давно уже что-то тихо бормочет себе под нос. Прислушался – напарник считал…
– Шестьсот пять… шестьсот шесть… шестьсот семь… – тихонько бормотал он почти на пределе слышимости. – Шестьсот девять, шестьсот десять…
– Ты чего? – прошипел Данил, обернувшись на мгновение. – Секунды считаешь?
Сашка мотнул головой. Лицо его в свете фонаря было бледно, на лбу бисером выступили мелкие капли пота.
– Шаги.
– Шаги?!
– Шаги, шаги. Понимаешь? – зашелестел чуть слышно товарищ. – Шестьсот шагов! Мы уже далеко за пределы здания должны бы выйти! И за территорию детского сада тоже!..
– Должны бы…
– Слушай, а может, свернем, а? – вдруг быстро, сбивчиво, зашептал Сашка, будто пытаясь его уговорить. – Или назад вернемся! Сколько можно…
– Свернем – заблудимся, – отрезал Данил. – Успокойся, не паникуй. Иначе точно конец нам…
Он вдруг представил, как, сбившись с пути, потеряв направление и заплутав во мраке, они останутся, словно призраки, бродить тут до конца своих дней, и почувствовал острый укол страха…
– А вдруг мы по длинному коридору идем?! – продолжал Сашка. – Случайно угодили в него – вот и идем вперед! Длинный прямой коридор – куда он может вывести? Давай хотя бы в сторону свернем немного – вдруг стенку нащупаем? Тогда хоть ясно станет!..
– Умолкни! – зарычал Данил, лишь невероятным усилием воли заставляя себя медленно и осторожно продолжать движение, а не броситься бежать, поддавшись накатившему внезапно приступу черной паники.
Сашка заткнулся.
Когда, наконец, впереди вдруг забрезжил сереющий прямоугольник дверного проема, Данил мог бы поклясться, что они идут вперед уже не один десяток – а может быть, и не одну сотню лет.
– Свет, Саня! Свет! – бешено, еле сдерживаясь, зашептал он, хотя хотелось орать от радости во весь голос, да при этом еще и пуститься в пляс. – Добрались! А ты свернуть хотел, дурында!
Сашка молчал.
Данил оглянулся и увидел, что напарник как-то подозрительно смотрит на него, напряженно хмуря редкие черные брови.
– Когда это я свернуть хотел?
– А кто мне говорил: свернем, повернем…
– Да я что же – дурачок, по-твоему? Если б мы свернули, не имея ориентиров – где б ходили теперь? – медленно проговорил напарник, и Данила от этих его слов пробил ледяной озноб.
– Ты… уверен?..
– Абсолютно!
– И шаги ты не считал?
– Шаги – считал, – ответил Сашка. – Но свернуть – даже в голову не приходило…
Данил с шумом выдохнул, вытирая со лба проступивший внезапно пот. Буркнул:
– Ладно, проехали… – и ткнул пальцем вперед. – Вышли – и слава богу.
– Неизвестно еще, куда вышли, – проворчал Сашка, держа автомат наизготовку.
Данил осторожно заглянул в проем, готовый при малейшей опасности уйти влево, открывая напарнику сектор огня. И хотя то, что он увидел, при любых других обстоятельствах поразило бы его до глубины души, теперь, после всего, что довелось сегодня увидеть и испытать друзьям, это были лишь детские шалости. Взгляду Данила открылась не лестница, выводящая на первый этаж и не долгожданный выход из детского сада, а еще одна комната. И широкое трехстворчатое окно в противоположной стене, через которое лился яркий дневной свет и виднелся захламленный двор детского сада, говорило о том, что комната эта находится на втором этаже.
– Второй этаж, Дан! – вдруг яростно зашептал ему на ухо подобравшийся сзади товарищ. – Хрен его знает, каким образом – но это выход! Бьем стекло – и уматываем отсюда!
Данил дернулся было вперед – но тормознул, озираясь по сторонам. Если это и впрямь второй этаж – то вполне стоит ожидать неожиданностей в виде выбирающегося из темного уголка хозяина этого местечка. Да и человек без противогаза может быть где-то тут шарится, если не свалил еще…
– Прикрывай.
Сашка тут же уставился стволом автомата на дверь в противоположном конце комнаты, а Данил, подобравшись к окну, выглянул наружу. С первого взгляда все здесь вроде бы было на месте – заросший двор детского сада, за ним – обшарпанная пятиэтажка с вьюном на крыше, выродок, ковыряющийся у подъезда… Словом, знакомая и привычная картина – однако Данил явственно чувствовал, что снаружи было что-то не так.
– Ну, ты чего там застыл?! – послышался сзади яростный шепот напарника. – Уходим, быстрее!
Но Данил, вдруг как-то разом сообразив, что же не так за окном, вытащил дозиметр и поглядел на часы.
– Ты на время смотрел? Как думаешь, сколько мы уже здесь?
– Да знаешь – не до того как-то было, – голосом, полным издевки, ответил товарищ. – У меня вообще ощущение, что мы тут год бродим!
– У меня тоже, – кивнул Данил, – но бродим мы здесь шесть часов. Пришли вечером, около девяти, и снаружи сейчас ночь должна быть или хотя бы раннее утро, – он ткнул пальцем в окно. – А там – солнце.
Сашка бочком выдвинулся на середину комнаты и, продолжая страховать дверь, глянул одним глазом за окошко.
Лицо его тут же вытянулось:
– Ах ты ж…
– Понял теперь? Что-то со временем здесь не так творится. Сильно не так, совсем не так, как надо бы. На часах три часа ночи – а снаружи утро. Да и чувство у меня то же самое, что и у тебя, – будто мы год тут сидим, выбраться не можем…
Сашка вдруг вздрогнул, продолжая глядеть из глубины комнаты в окошко, и лицо его, побледнев в одно мгновение, приняло какой-то неживой, мертвенный землистый оттенок. Данил резко повернулся, высматривая, что ж так могло напугать напарника – из подъезда дедова дома, того, что не скрывали еще толстые щупальца вьюна, один за другим выходили фигуры в ОЗК, и во всей их повадке, во всех движениях и даже в навешенном на них снаряжении сквозило что-то донельзя знакомое…
Первым шел коротышка с СВД в руках, одетый в ОЗК явно не по фигуре – рукава подвязаны, задница свисает чуть не ниже колен… За ним следовал человек чуть повыше, тащивший за плечами бандуру радиостанции с мотающейся антенной. Третьим двигался длиннющий тип ростом под два метра, с калашом наперевес – и, чуть приотстав, замыкал шествие широченный субъект, в чьих руках Данил наметанным глазом определил ВСС. И винтовка эта до такой степени походила на его собственную – с надставленной полочкой под щеку и прикладом, обмотанным в некоторых местах черной изолентой, – что он машинально протянул руки и пощупал, проверяя ее наличие на своем законном месте за спиной.
– Ничего странного не замечаешь? – каким-то неестественным, не своим голосом спросил вдруг Санька. Он уже в открытую торчал посреди комнаты и, совершенно забыв о страховке, наблюдал за разворачивающимся там действом.
Первый идущий внезапно нырнул вниз, скрываясь за бетонным бортиком крыльца, и вслед за ним тут же спрятались и остальные. Данил стоял, все пытаясь сообразить, что же не так в увиденной картине.
– Ван, я и ты, – совершенно без эмоций, деревянным каким-то голосом подсказал Сашка. – «Винторез» видел? Узнал? А свой калаш я тоже из сотни отличу. Он у меня один такой в Убежище – с рисовским цевьем и четырьмя планками.
Над бортиком крыльца появилась и заерзала СВД, и Данил буквально физически почувствовал, как сквозь оптику винтовки его ощупывает пристальный взгляд. Однако все происходящее было настолько неестественно, дико и выходяще за рамки повседневного, что сталкеры стояли и смотрели как идиоты в окно, совершенно забыв о собственной безопасности.
– Так это что же… Ван в нас, что ли, целится? – вдруг опомнился Данил. – Это же… Как они нас вообще видеть-то могут?!
– Может быть, они и не нас видят вовсе? Просто под окном кто-то сидит? – выдвинул предположения Сашка. – А ну-ка…
Он вдруг шагнул вперед, к окну – и вскинул автомат. Реакция последовала незамедлительно – ствол винтовки дернулся, и в стекло совершенно беззвучно влипла пуля. Срикошетила, уходя в сторону, – однако друзья, получив такое предупреждение, уже валялись на полу.
– Ты что, офонарел?!.. – тяжело дыша, только и смог вымолвить Данил. – В тебя шла?..
– В меня… – подтвердил белый, как мел, Сашка. Глянул вверх. – Ты смотри – на стекле даже царапинки нет! Вот бы броник из него сляпать…
– Да не стекло это, Саня, неужели не ясно?! – дрожащим голосом ответил Данил, пытаясь унять рвущееся из груди сердце, прокачивающее мегадозу адреналина, одномоментно выброшенную в кровь надпочечниками. – Хрень какая-то непонятная! То тянется, то как вода… а теперь вот тверже стали!
– Ну и дела тут творятся… Сами себя видели! – покрутил головой Сашка. – Расскажи кому – не поверят!
– Я поверю.
Данил подскочил, как ошпаренный, реагируя на этот звонкий детский голосок, – в проеме двери, той, что держал поначалу Санька, стоял ребенок и, склонив голову набок, буквально положив ее на левое плечо, пристально глядел на сталкеров. Маленький мальчишка, годков пяти-шести отроду, одетый в чистые зеленые шортики, белую маечку и белые сандалики на босу ногу. В руке он держал коричневую офицерскую полевую сумку-планшет.
Сталкеры попятились – от ребенка веяло жутью… С виду вроде обычный человечек, но оказаться рядом с ним почему-то совсем не хотелось…
– Я виноват, – жалобно сказал мальчуган, делая шаг вперед. – Простите меня?..
Движения его были какие-то неловкие, неуклюжие, маленькое тельце все ходило ходуном, словно каждая косточка внутри была подпружинена и не могла ни на секунду оставаться на месте. Голова, склоненная на левый бок, моталась, будто шея была закреплена на шарнире, но взгляд все время был направлен прямо на сталкеров. Данил пригляделся – и сердце его ударило с перебоем: пустые, ничего не выражающие глаза мальчишки, были черны, как ночь. Никаких белков и зрачков – одна только темная, во всю глазницу радужка.
– Ты че, пацан… ты откуда здесь? – хрипло спросил Сашка.
– Простите? – снова вопросил пацаненок, делая еще один шаг.
– На месте стой! – тут же отреагировал Данил. – Ты как здесь оказался?
– Проводите меня домой… – и голос мальчугана, до сего момента такой тихий, вдруг зазвенел, поднимаясь до предела. – Домой мне надо… в Убежище.
«Проводите» он произнес фальцетом, «домой» прозвучало уже каким-то дискантом, а на «в Убежище» голос вдруг дрогнул, срываясь на визг и практически переходя в ультразвук… И тогда Данил не выдержал. Просто сдали нервы – у каждого ведь есть свой предел. Разум подсказывал: то, что происходит сейчас, – нереально, невозможно, немыслимо]  Он поднял двустволку, прижимая к плечу приклад, и когда голова ребенка оказалась на линии огня – плавно нажал разом оба спусковых крючка. Он знал, что с такого расстояния дуплет картечью разобьет цель вдребезги – но вместе с тем интуицией, каким-то шестым чувством угадывая, уже был уверен, что ничего подобного не случится.
От выстрела голова ребенка резко запрокинулась назад, словно по ней со всего маху ударили тяжеленной кувалдой, он пошатнулся, теряя равновесие… Данил дернулся вперед, норовя подхватить его маленькое хрупкое тельце и обмирая от осознания того, что произошло непоправимое и виной тому только он один… однако мальчуган даже и не думал падать. Механическим каким-то движением, словно робот, вернув целехонькую голову на место, он посмотрел исподлобья на сталкера – и уголки его губ вдруг поползли вверх, рисуя злобный, жуткий в своей несовместимости с детским личиком оскал. Фигурка подернулась маревом, поплыла, потекла, словно воск под горящей спичкой… Упал на пол планшет – он, как это ни странно, остался вполне реальным и даже не думал никуда исчезать. Фигура таяла, размывалась, теряя четкие очертания, исчезая… а из дверного проема подвала в комнату вдруг медленно вплыло… нечто. Рядом охнул Сашка, судорожно клацая предохранителем калаша… Данил, забыв обо всем на свете, словно парализованный стоял на месте, не в силах отвести глаз от того, что появлялось… проявлялось  перед ним, медленно выдвигаясь из стоящей в проеме чернильной подвальной темени. Вдруг, разом опомнившись, и понимая, что не успевает перезарядиться, забросил за спину бесполезную сейчас двустволку, срывая ВСС и сдергивая флажок предохранителя…
Существо походило на большую выпуклую чернильную кляксу или пузатую бочку, накрытую чернильно-черным покрывалом, свободно ниспадавшим до самого пола. То, что находилось внутри, под резиново лоснящимися покровами этого создания, все время пребывало в непрерывном хаотичном движении, из-за чего поверхность тела его то вспучивалась, выпирая буграми, а то вминалась внутрь, образуя впадины различной глубины. Большие – по блюдцу! – глаза. Бессмысленные, ничего не выражающие – и в то же время казалось, заглядывающие в самую душу… Темный провал разинутого рта – такой же большой, неестественный, как рисуют только в мультфильмах… И – извивающиеся ложноножки, похожие на резиновые шланги толщиной в руку взрослого человека.
Сталкеры шарахнулись назад, к окну, держа Нечто на прицеле и готовые при малейшей угрозе выпустить в него все, что было сейчас в магазинах их автоматов. Чудовище плавно качнулось, передвинувшись немного вправо, выстрелило ложноножкой, подхватывая с пола полевую сумку – и, протягивая свое имущество людям, осторожно двинулось вперед. И тогда Данил, привычным движением сдвинув переводчик огня в автоматическое положение, ударил очередью прямо в голову чудовища, целя между его огромных бессмысленных глаз. И почти одновременно с ним рядом оглушительно загрохотал Сашкин «калаш».
Загадочный планшет, отброшенный назад, полетел куда-то в угол. Существо, тонко, на пределе слышимости, завизжав от боли, причиняемой рвущими его тело пулями, прянуло вперед, раскинув конечности, словно пытаясь в порыве братской любви обнять сталкеров. Черный провал рта, раскрывшись до необъятных размеров, навис над их головами – и Данил, уловив все же молниеносное движение, еле успел уклониться от стрельнувшей в его сторону ложноножки. Дернулся за лопаткой, перехватывая ВСС левой рукой – и тут же получил мощный удар в грудь, напрочь выбивший все дыхание. Согнулся, судорожно хватая ртом воздух, пытаясь продышаться – и почувствовал, как его, ухватив за шиворот комбинезона, вздергивают вверх, прижимая спиной к оконному стеклу. Рядом, оглушительно вопя и извиваясь всем телом в попытке высвободиться, бился притиснутый к окну Сашка. Перед глазами замаячила казавшаяся бездонной пропасть рта, из которой наружу полезли щупальца, все сплошь в зеленой слизи… мерзко пахнуло падалью… а потом вдруг произошла очередная за этот день непонятность. Стекло, не пропустившее пулю снайпера и спасшее Сашке жизнь, подалось, размягчаясь словно нагретый на огне воск, – и Данил почувствовал, как теряет свою твердость опора, и тело его, погружаясь все глубже и глубже и ускоряясь в свободном падении, проваливается куда-то вниз, в пропасть.
Посадка была достаточно мягкой – иначе, выпав со второго этажа, они могли бы и кости переломать. Приземлились сталкеры в кусты, густо разросшиеся под окнами детского сада. Рухнули, вздымая тучи пыли, от которой тут же громогласно завопил дозиметр.
– В сторону, быстро! – прохрипел Данил, задерживая дыхание и выбираясь из цепляющихся за комбинезон корявых ветвей. Глянул в окошко дозиметра – и мгновенно вспотел от ужаса. Что там все монстры поверхности, когда самое страшное и коварное чудовище – радиация! Судорожными движениями выдрал из подсумка намордник, фляжку с водой и аптечку. – Саня! Аптечку! Глотай полный набор! Локалка, шестьсот рентген!
Однако Сашка и сам прекрасно знал, что нужно делать. Вылез вслед за старшим товарищем, рванул в сторону, доставая на ходу фляжку и отвинчивая крышку. Только один глоток внутрь, чтоб запить целую горсть таблеток – а остальное на голову, смывая радиоактивную пыль и стараясь при этом не дышать, чтоб не глотнуть лишнего. Прополоскал рот, промыл нос, уши – и тут же нахлобучил на голову противогаз. Данил проделал те же процедуры, прикидывая, успели они наглотаться пыли или нет… По всему выходило, что не особо. Значит – поживем еще. И только лишь потом, как-то разом сообразив, что они все же выбрались наружу из проклятого детсада, – огляделся. Часа четыре утра, если судить по поднявшемуся над горизонтом солнцу, чей красноватый диск виднелся между домами. Пейзаж все тот же, знакомый – дедов дом с одной стороны, детский сад с другой. Данил глянул на второй этаж – и охнул в испуге, хватаясь за «винторез»: в окне исчезала, таяла,  словно Чеширский кот, бессмысленная морда чудовища. Оно, плющась всем телом и расплываясь по поверхности стекла, надавило раз, намереваясь добраться до лакомых сталкеров – и пропало: для него почему-то проход здесь был закрыт.

* * *

Тем же вечером, рассказав в «Тавэрне» о своих ночных приключениях, напарники были подняты на смех. Правда, потешался только один Хребет, сутулый, словно знак вопроса. Остальные же мужики помалкивали.
Хребет – Нибумов Иван Петрович – славился своим вздорным, язвительным и склочным характером. В прошлой своей жизни это был подающий надежды ученый, ездивший с научными докладами на конференции по всей России, работал в научном городке в Дубне в области ядерной физики. Не раз хвалился, что присутствовал при пуске Большого адронного коллайдера. Однако когда в Убежище ему предложили учить детишек физике – вспылил, разоравшись, что «не для того он пятнадцать лет учился у мировых светил науки, чтобы разбазаривать свои знания». От него отстали, приспособив кое-как к общим работам, – однако с тех пор за ним закрепилась слава скандалиста и склочника, связываться с которым себе дороже.
Кроме физики, этот тип мало в чем разбирался, однако мнил себя умудренным опытом и постоянно пытался учить жизни окружающих. Употребив сверх меры, Хребет частенько позволял своему языку лишнее, за что не единожды был бит и без того с трудом терпевшими его выходки мужиками. В отличие от ядерной физики, наука эта, однако же, впрок не шла, в результате чего все повторялось с завидным постоянством.
– Вы там, может, грибков каких накушались? Или соляры нюхнули?.. – насмешливо вопросил Хребет от своего столика в углу, за которым сидел в гордом одиночестве. – Не может того быть, чтобы, направляясь из точки А в точку В, прийти в точку С, которая лежит вообще черт те где. Бред сивой кобылы! Антинаучно!
– Сходи и посмотри, – пожал плечами Данил. К издевкам Хребта он давно уже был равнодушен, предпочитая не замечать их вовсе. – А потом расскажешь. Я, правда, не понимаю, как мы вырвались и посоветовать ничего не могу – так что ты уж рюкзак побольше с собой возьми и тушенкой его затарь. Мало ли…
– Как войду – так и выйду! – вздернул подбородок Хребет. – Через дверь! Ишь ты… нашли кого пугать. Завтра же и отправлюсь!
– Ну, давай, – мрачно обозревая всю его вздорную фигуру, сказал Санька. – Только завещание сначала оставь. Там такое творится, что вся твоя наука отдыхает.
Хребет негодующе фыркнул, вскакивая из-за стола:
– Не из пугливых. Видал я таких… сталкеры, вашу мать.
– Да ты полезешь ли внутрь, Бумыч? – подал голос Лютый, сидящий тут же. – Поди-кась струсишь, в кустах всю ночь просидишь, а утром с гордым видом вернешься!
– Да я!.. Да что б я!.. Да ты… ты чё?! Да я при свидетелях зайду! Ты чё, ты за кого меня держишь?! – тут же разорался Хребет. – Проводите меня до детсада, если не верите!
– Так чего… спорнём? – подзадорил его Лютый. – На десятку пятеры!
– Патроны что ль лишние в кармане бренчат? Так давай!
– И завтра при свидетелях зайдешь, – уточнил Лютый, протягивая руку через стол. – В ночь пойдешь!
– Ты знай себе – патроны готовь, – пренебрежительно ответил Нибумов, крепко ухватив протянутую ладонь, будто боясь, что Лютый передумает. – Ну чё, кто разобьет, мужички?
Так и решили.

Следующим же вечером Нибумов – все же вняв совету Добрынина и загрузившись припасами – ушел в направлении детского сада. С ним ушли и двое свидетелей, подтвердившие потом, что Хребет вошел-таки внутрь. Больше в Убежище его не видели.
Привычки шутить с подобными вещами среди сталкеров не имелось, и любым сведениям, принесенным с поверхности, верили безоговорочно. Иначе и быть не могло, ведь ложная и недостоверная информация порой стоила жизни. Это было одним из негласных правил, и все жители Убежища знали об этом. Однако то, что рассказали напарники, было слишком уж фантастично и неправдоподобно даже для бардака, царящего сейчас наверху. Споров – особенно, когда стало известно, что Хребет не вернулся и вернется уже вряд ли, – было много и под конец обитатели Убежища сошлись на том, что в детсаде есть что-то, что может вызывать галлюцинации. Какой-нибудь газ или тот же самый монстр морок навел… Это еще хоть как-то могло объяснить то, что довелось испытать сталкерам. Словом, согласно принципу «бритвы Оккама», людям было легче принять ту версию, что проще. «Не умножай сущности сверх необходимого».
Что же погнало Хребта в детский сад? Никто этого не знал, но догадки строили, и дед, по мнению Данила, высказал самое дельное предположение. Хребет – каким бы скверным типом он ни был – все ж оказался настоящим ученым. Вполне возможно, что тяга к знаниям, тяга к открытиям была в нем сильнее, чем инстинкт самосохранения, и он просто не смог упустить подвернувшийся случай. Как бы то ни было – но он исчез, и лишь спустя несколько лет Данилу приоткрылся все же краешек той жутковатой тайны, благодаря которой и стало известно о страшной судьбе Нибумова…

Глава 5 Старый знакомый

Не доезжая до поселка с полкилометра, колонна наткнулась на импровизированный шлагбаум из ободранного от коры дерева, выкрашенный в черно-белую полоску Чуть в стороне, разгоняя вечерний сумрак, плясал костерок, и трое неопрятных, засаленных мужиков, одетых кто во что горазд, что-то варили в закопченном чугунке. Завидев приближающийся караван, они побросали поварешки и засуетились – двое принялись сдергивать брезентовый чехол с какого-то длинноствольного устройства на станке, а третий, подхватив металлический пруток, побежал к висящему неподалеку на столбе куску рельса. Чехол, под которым оказался спаренный крупнокалиберный пулемет, между тем был снят, и в небо ушла короткая очередь – сигнал к остановке. Колонна, приняв вправо, послушно встала.
– Может, и мне выйти? – обеспокоился прилипший к окну Ивашуров, глядя, как один из мужиков, подхватив автомат, принялся осторожно подбираться к выехавшему вперед «Тигру». – Меня тут хорошо знают…
– Сиди уж, Антоныч, – отозвался Профессор. – Майор пошел, сейчас разберутся. Видишь – тихо разговаривают, без рукоприкладства.
Переговоры и впрямь длились недолго и прошли мирно. Мужик уселся с Хасаном в КШМ, и колонна, тронувшись вновь, остановилась уже неподалеку от бревенчатого мостка, перекинутого через реку. Сталкеры, выбравшись наружу, принялись осматриваться.
Селение, куда так стремился Сказочник, расположилось на острове. Широкая река в этом месте разделялась на два рукава, а затем, соединившись вновь, обтекала большой кусок суши, поросший с северной стороны редким сосновым лесом. И место это, по первым прикидкам Данила, было исключительно удобно в плане обороны. Переход через реку имелся только один, с восточной стороны – здесь был переброшен узкий бревенчатый мост, который охранялся небритым мужиком, одетым в кожанку В руках мужик держал укороченный «калаш».
– Глянь, какой тип серьезный, – кивнул на грозного стража Санька. – Насупился-то как… Будто один готов этот мост держать.
– А ты за мосток-то погляди, – с усмешкой ответил товарищу Данил. – Видишь?
Санька пригляделся и примолк – на противоположном берегу в земле торчал ДЗОТ, из бойниц которого глядели стволы двух пулеметов. А дальше, в самой середине острова, угадывался силуэт вкопанного на полкорпуса в землю танка, башня которого была повернута в эту же сторону.
– Это даже не Т-90 там торчит. Башня у него совсем другая, плоская какая-то. Как бы и не девяносто пятый это был… – приглядываясь к боевой машине, пробормотал Данил.
– Их разве пустили в серию? – усомнился Сашка.
– В том-то и дело, что нет. Откуда ж в этой глуши такой агрегат?
Пометив себе галочку разобраться с этим интересным явлением, Данил оставил пока в покое остров и принялся разглядывать эту сторону берега. А поглядеть тут было на что.
На широком, поросшем мелкой травой берегу, стояло десятка три тентованных грузовиков. Они выстроились в одну шеренгу вдоль реки, и около каждого горел костер, толпился народ и слышались зазывные выкрики торговцев:
– А вот противогазы новые, костюмы нехреновые!.. Сто верст пройдешь – лучше не найдешь!
– Автоматы меткие, броники редкие, раз грузы разные, подсумки многообразные! Подходи поскорей, покупай, не жалей!..
– Средства народные, снадобья природные! Больного лечат, здорового калечат! Подходи дорогой, плати патрон любой!..
– Эй, полупочтенные, бабы здоровенные, мужики плешивые, пацаны сопливые! Налетай, бери патрон, пригодится всегда он!..
Данил ухмыльнулся, невольно заслушавшись, – зазывалки хоть и не всегда были складными, но выкрикивались с задором, и оттого хотелось подойти к торгашу и купить и автоматы меткие, и снадобья редкие, и всегда годный в хозяйстве патрон. В Убежище такого обычая не было – торговцы просто раскладывали свой товар и молча стояли, глядя на толпящихся вокруг людей и показывая время от времени приглянувшуюся вещицу очередному кандидату в покупатели.
– Торг со вчерашнего вечера начался, – озабоченно, глядя на эту толкучку, покачал головой Сказочник. – Как бы ни припоздал…
– А на торг-то есть что выставить? – полюбопытствовал Данил. – Или патронов в достатке?
– А то как же… Настойку из о дувана! С руками отрывают!
– Алкогольная?
– Ну почему же сразу алкогольная, – слегка обиделся за свой товар Ивашуров. – Хотя, конечно, ее и так можно употребить – это у кого на что мозгов хватит. До Удара сдуру и растворитель пили… Настойка моя от многих болезней помогает. При укусах мутантов очень хороша – это если настой листьев внутрь принимать. Интоксикацию на раз снимает. А кроме того – противотуберкулезные, антивирусные свойства имеет. Гепатит, желчекаменная болезнь, желтуха, гастрит… Причем, заметьте, одуванчик еще и раньше, до Удара, в народной медицине использовали. И успешно использовали, надо сказать. А после того, как мутировал, – его свойства лечебные в несколько раз возросли. Так что и без антибиотиков теперь порой можно обойтись. Потому и ценится.
– Да его, наверное, еще и готовить-то нужно по специальному рецепту, – заметил Сашка. – И спилить-то его попробуй…
– И поэтому тоже, – согласился Ивашуров. – Его в ту пору собирают, когда он парашутики свои распускает. Так ведь опасно это, сами знаете. К нему близко и подходить-то немногие отваживаются, не то что семена или листья обрывать…
Данил помрачнел, вспомнив, судьбу Соника и роль, которую пришлось тогда сыграть ему.
– А как тут торговать? Правила какие-то есть или любой может? – поинтересовался Сашка.
Ивашуров пренебрежительно отмахнулся:
– Налог небольшой заплати, вставай, где приспичит, – и продавай, если есть что. Вот этим-то я сейчас и займусь… – Он дернулся было в сторону торга, но приостановился. – Правила тут, правда, все-таки есть. Первое: на остров с огнестрельным оружием не пускают. Либо в кунгах оставляйте, либо сдавайте – и можете проходить. За безопасность не волнуйтесь – в торговые дни тут на каждом холме охрана стоит. Если есть желание, на острове можно и на ночлег остановиться. Недорого берут, ужин входит в оплату. И второе: в случае возникновения конфликта хозяева оставляют за собой право судить спор по своим законам. И это понятно – они с этой ярмарки кормятся, потому и выгодно им, чтоб тут тишь да гладь была.
– А силенки-то хватит? – поинтересовался Данил. – Чтоб закон и порядок поддерживать, это ж надо силу за собой чувствовать.
– Не сомневайтесь, у них – хватит, – с усмешкой заверил его Ивашуров. – Численность боеспособного населения за две сотни человек. И стрелки они, надо вам сказать, отменные. С детства с оружием в руках.
– Будем уважать местные законы, – пробормотал Сашка. – Если честно, полка в кунге надоела уже до черта. Может, и впрямь на острове переночуем? Тем более, если на ужин не тушенка…
Данил пожал плечами:
– Возражений не имею. Только пойдем-ка сначала по ярмарке прогуляемся…

На брезентовых полотнищах, расстеленных прямо на траве, было, наверное, все, чего душа ни запросит. Неимоверное количество самого разнообразного оружия, включая даже образцы иностранного производства, патроны, противорадиационные комбинезоны, броня, одежда, украшения, еда, электроника… Даже медикаменты, хотя и просроченные в подавляющем своем большинстве.
Миновав несколько грузовиков, напарники наткнулись на брезент с расставленной на нем армадой разнообразнейших бутылок, банок и пузырьков с разноцветными жидкостями внутри. Торговец – пожилой мужик среднего роста и ничем не примечательной наружности, призывно замахал руками и заголосил:
– Подходите, друзья, подходите – на медицину народную поглядите! Гастрит, геморрой, гепатит! Грыжа, грипп, дерматит! Даже от климакса есть. Лекарств у меня – не счесть!
Данил, которого не очень-то убедил недавний рассказ Ивашурова про настойку о дувана, скептически поинтересовался:
– И что – вот это все и впрямь помогает?
– Обижаете, уважаемый! – оскорбился торговец. – Природные средства – сила, всегда помогут! Надо только знать, что и когда сорвать, и что и как приготовить! У природы ото всех человеческих недугов средства имеются!
– Так-таки и ото всех… – скептически промычал себе под нос Сашка, но торговец расслышал:
– Нет, ну, конечно, если случай не запущен… А на начальных стадиях даже от рака можно излечиться.
– А от яда горыныча?
Торговец развел руками:
– Чего нет – того нет. Да и не слыхал я про такое снадобье…
– А для ускоренного заживления ранений есть что-нибудь?
– Да вот хоть подорожник или сок крапивный! – торговец поднял в воздух две стограммовые баночки. – Еще тысячелистник могу посоветовать. А если излишек патронов есть – смолу хвойных пород берите. Она и хранится подольше. Накладывать прямо на рану ежедневно. За десять пятерок отдам, дешево!
– А если на девять-тридцать девять пересчитать?
– Даже и не знаю… – помедлив мгновение, задумчиво протянул торговец. – Эх, была не была! Пять патронов давай.
Данил хмыкнул:
– Э нет… Что-то ты дешево девятку ценишь. Я тебе лучше пятерки отсыплю, – он полез в рюкзак и вытащил набитый патронами магазин от калаша.
– Да мне так и лучше, – пожал плечами торговец. – Девятка – калибр редкий, на знатока. Они ж за один патрон готовы шесть пятерок отдать! Да только где ж его, такого знатока, найдешь?..
– Вот, перед тобой целых два стоят, – буркнул Сашка, провожая подозрительным взглядом склянку со смолой, которую Данил запихивал в рюкзак.
Торговец оживился:
– Так может, возьмете у меня девятку? Один к пяти!
– Только что один к двум просил, а теперь один к пяти всучиваешь… – усмехнулся Данил. – Спекулянт.
– Что ж ты хочешь, чтоб я себе в убыток торговал? – развел руками торговец.
– А какой патрон-то?
– ПАБ.
– Э… – протянул, отмахиваясь, Данил. – Его брать – себе дороже. Винтовку потом только выкинуть и останется… СП есть? – Этих нет, – вздохнул торгаш. – Я-то не на патроне специализируюсь, а ПАБ у меня так, по случаю завалялся. Вон у соседей через две машины спроси, у них чего только нет.
У грузовика, на который указал торговец, народу было невпроворот. С трудом протиснувшись сквозь галдящих и обсуждающих товар покупателей, напарники принялись осматривать внушающий уважение ассортимент, разместившийся на клочке брезента размером метр на метр. Патроны лежали аккуратно, по одному, и к каждому была прикреплена бирка с указанием калибра. Обычные, бронебойные, зажигательные, трассирующие, бронебойно-зажигательные, повышенной пробиваемости – для отечественных систем, начиная от калибра пять-сорок пять и заканчивая четырнадцатым, тут было все. Данил разглядел даже тридцатимиллиметровые болванки для автоматической пушки, скромно лежащие в самом уголке брезентового квадрата. Впечатлял также и ассортимент для заграничного оружия. Твердой цены не было, но торгаш охотно менял их на золото, консервы, годные по сроку медикаменты и пятерку – самый распространенный и ходовой патрон.
– Натовские пять-пятьдесят шесть и семь-шестьдесят два – этого добра у меня горы! – похвалялся старик-торговец, теребя пальцем такие же мелкие, как и он сам, усишки. – И армейских вариантов, и охотничьих. У меня даже финский «Лапуа магнум» есть, хоть и мало. Тот, который для снайперок, если вы не в курсе, – небрежным тоном великого специалиста добавил он.
– Кому ж ты тут продавать его собрался? – с усмешкой поинтересовался Данил. – Sako TRG42 или L96A1 ты в нашей глуши не найдешь.
– Скажу вам по секрету – есть! – со снисходительной улыбкой ответил торговец. – L96A1 использовалась – правда, в очень ограниченных количествах – и российскими спецслужбами тоже. Доводилось мне из нее пострелять годика полтора назад. На сотне метров разброс девять миллиметров всего! Не винтовка – песня!
– А для подствольников выстрелы есть? – поинтересовался Сашка. – Для ГП-34.
– Что интересует? – торговец, почуяв стоящего клиента, тут же сделал стойку. – ВОГ-25, 25М? Прыгающие, дымовые?.. По двадцать пятерок за заряд отдам.
Пока Сашка прикидывал, сколько и чего ему нужно и на какое количество зарядов у него хватит средств, а торгаш копался в недрах кузова своей машины, Данил вдруг вспомнил, что и ему тоже не мешало бы затариться выстрелами для подствольника. Ассортимент у торговца был серьезный, и это внушало определенную надежду, что и для его эксклюзива найдется соответствующий боеприпас. Потому, дождавшись, когда товарищ совершит натуральный обмен, Данил спросил у торговца, демонстрируя винтовку:
– А для такого зверя найдешь выстрелы?
– «Винторез»? – не понял торговец. – А как же. Вон девятка лежит. ПАБ ты наверняка не возьмешь, но у меня и СП есть, оба.
– Вижу, – кивнул Данил. – Только я про подствольник говорю. Найдем?
Торговец обратил, наконец, внимание на прикрепленный к винтовке гранатомет и задумался, пощипывая усишки.
– Редкая штука, – голосом, в котором явно чувствовались радостные нотки, сообщил он. – Хороший подствол, отдача практически отсутствует, откатной системой компенсируется… Я такой один раз всего видел, да и то ближе к Дальнему Востоку. Это ты правильно сделал, что ко мне обратился, есть у меня заначка. Термобарические, – торгаш снова полез в кузов грузовика и уже оттуда, передвигая ящики и кряхтя, продолжал, повысив голос, – три заряда всего. На пробу как-то взял, года два назад, и с тех пор не продам никак. Эксклюзив!
Он, наконец, выбрался из кузова и аккуратно выложил на брезент перед Данилом болванки выстрелов.
– За что брал – за то и продаю. По полтиннику за штуку.
Данил крякнул – такие траты в его планы не входили. Рядом возмущенно засопел Санька:
– Сбавь немного, а? А я у тебя все три возьму и девятки патронов пятьдесят, – попросил Данил.
– И я пару сотен, – добавил Санька. – Ты их два года уже таскаешь и дальше столько же возить будешь. Сам же сказал – эксклюзив, кому попало не продашь!
Торговец несколько мгновений смотрел на напарников, что-то решая, а потом махнул рукой:
– Ладно, по рукам. Бери за сорок. И по пять пятерок за девятку.
В результате за все Данил отдал триста семьдесят патронов калибра пять-сорок пять. И оставшуюся от четырех сотен тридцатку оставил у брезента с ножами – купил обойму недорогих метательных штамповок и почти точную копию ножа, подаренного когда-то дедом, только чуть короче.
– Специально переделано из итальянского «Преторианца», – похвалился торгаш. – Длинный-то – оно понятно, для боя получше, но все ж тем, что покороче, иногда поудобнее управляться бывает…
– Тебе зачем? – с едва слышным ехидством в голосе поинтересовался Санька. – От собачек отмахиваться?
– Тишина – друг молодежи, – перефразировал Данил, закрепляя чехол на раз грузе, – и самый верный товарищ сталкера. Когда ты это поймешь? Чем палить на всю округу, ножичком по-тихому – чики-пуки… и все, ваших нет, остались наши.
Итого – четыре сотни патронов исчезли в недрах торгашеских мешков всего за час. Впрочем, Добрынин не жалел и расстался с ними безболезненно – с тех пор, как получил, так мертвым грузом и лежали, а теперь хоть на пользу пошли. Он был уверен, что подствольник себя еще покажет, поэтому зарядов докупить не мешало, а патроны для «винтореза» были даже еще нужнее. Их в запасе оставалось не так уж и много, даже и считая с полученной от Хасана сотней «Шершней». Да и ножи когда-нибудь пригодятся.
Совершив обмен, стороны, вполне довольные друг другом, разошлись. Претворяя в жизнь решение остаться ночевать на острове, друзья заглянули в кунг и, скрепя сердце, оставили там стволы под усиленной охраной Шрека, который уже устроился на ночлег. Счетчик где-то шастал по своей китайской надобности и дожидаться его они не стали – сам найдет, если захочет.
На остров и впрямь пускали без проблем. Тот самый мрачный мужичок, стоящий на посту, обыскал их и, повертев с минуту в руках саперную лопатку Добрынина, все-таки решил не придираться по мелочам, пропустил. На вопрос о гостинице буркнул только, что мест море и нужно обращаться в желтую палатку, направо от моста вниз по реке.
– Она там одна, остальные зеленые. Вон, костер большой около нее горит, не ошибетесь, – проворчал суровый воин и махнул рукой. – Проходи. Следующий.
Костер и впрямь был не мал: жаром пыхал так, что сидеть можно было лишь на некотором удалении. Судя по тому, сколько народа расположилось около, гостиница пользовалась немалой популярностью.
Устроена она была не без хитрости. Вдоль берега реки в один ряд стояли штопанные-перештопанные двухместные брезентовые палатки, а чуть сбоку размещалась еще одна, побольше, с натянутым над ней желтым пологом. Это, видимо, было жилище хозяина, так как в отличие от остальных выглядела она достаточно обжитой – возле входа стояли высокие резиновые сапоги, две лопаты, какие-то ведра, лежало несколько мотков веревки… Хитрость же заключалась в том, что палатки предназначались не для проживания, а для того, чтобы укрыть входы в землянки, которые без этой меры вполне могло бы залить первым же серьезным дождем. Берег тут был высок и обрывист, и землянки, видимо, можно было копать без проблем, не опасаясь подтопления речной водой.
Хозяин – кудреватый толстяк средних лет – встретил их на подходе и сразу же проводил в «нумера». В землянке и впрямь оказалось сухо и, главное, – просторно. Стены были сложены из толстых сосновых бревен, посреди стоял стол, а с обеих сторон, вдоль стен, размешались широкие деревянные лежанки. Обстановку довершала сложенная из красного кирпича печурка сразу же справа от входа.
– И что – не холодно зимой-то? – поинтересовался Данил, разглядывая трубу, уходящую в потолок.
Хозяин самодовольно усмехнулся:
– У меня все по высшему разряду. Зимой до двадцати градусов внутри, даже в самые морозы – это уж как натопить. Воды тоже не бойтесь – потолок и стены глиной обмазаны и пленкой выстланы, потому и сухо. И воздух всегда свежий – чем не жизнь?
Поспорить с этим действительно было трудно, да и цена проживания спору не способствовала – брал хозяин недорого, всего по пять патронов в сутки с человека.
– Это если без содержания, – предупредил он, подставляя ладонь лодочкой. – Если ужинать будете – еще по два патрона, но уже семерку. Или по курсу давайте, один к двум.
– Почему же семерку? – спросил Данил, отсыпая еще четыре пятерки за неимением патронов седьмого калибра.
– Так карабин у меня, «Сайга», – ухмыльнулся толстяк. – Думаешь, где я вам ужин достаю?
– Выгодное дельце, – покивал головой Сашка. – Одним патроном хрюшу завалил, а остальные, что с постояльцев собрал, – в карман…
– На том стоим, – развел руками толстяк. – Сын у меня охотится. И впрямь, редко когда второй патрон сжигает.
– А как мясцо-то? – осторожно поинтересовался Данил. – Не фонит? Нуклиды, там, прочая дрянь…
– У нас чистые места, радиации уж лет десять как нету. Попадаются, конечно, отдельные пятна, но только на юге, со стороны Йошкар-Олы.
– А мутанты?
– Теперь уж редко. А раньше валом валили, только отстреливаться успевай…
– А что за танк у вас посреди острова вкопан?
Хозяин улыбнулся:
– Давайте так с вами поступим – все вопросы потом… Вы пока к костру подсаживайтесь, а я чуть позже хрюна принесу – тогда и поговорим.
Почти никто из расположившихся кружком у костра не обратил на подошедших внимания. Только седой старик с клюкой, в инвалидной коляске, сидящий чуть поодаль, словно прячущийся от его пляшущего света в сумраке летнего вечера, несколько мгновений рассматривал Данила и тут же, энергично заработав руками и развернувшись на месте, отъехал прочь. Добрынин, поймав этот изучающий взгляд, только плечами пожал недоумевающее – никому он, вроде бы, дорогу сегодня не переходил… С чего бы это старикан так отреагировал?
У костра, как это часто бывает, когда на вечернем привале собирается множество людей, уже вовсю шли разговоры. Речь держал субтильный мужичонка в камуфлированных штанах и засаленном меховом телогрее, надетом на голое тело. Говорил он, опустив голову, раскачиваясь, и как-то странно подхлюпывая носом, и только прислушавшись и присмотревшись к нему, Данил понял, что мужичок плакал.
– …Я тогда еще в маленьком поселочке жил, близ Яранска. Женато у меня померла к тому времени неизвестно от чего: распухла вся в раз и за день сгорела в лихорадке. Один я с Васяткой остался… с сынком… – мужичок хлюпнул, сморкнулся, утерся тыльной стороной ладони, вздохнул прерывисто. – И вот начался у нас в деревушке форменной ужас – дети помирать стали. Отчего, почему – никто и понять не мог. Вечером ложится ребятенок в кровать – румяный, здоровый… А утром, как встанут родители, глядь – а он уже иссохший лежит, ни кровиночки. Ручонки скрючены, черный весь… И бабку-знахарку из соседнего села вызывали, и отшельника из скита – жил от нас неподалеку, километрах в двадцати, дед… Черный весь, в веригах ходил, в гробу спал, все плоть истязал. Бесполезно. Бабка что-то пошептала, дед траву жег, под нос себе бормотал… Даже батюшка приходил, кадилом махал – не помогло. Хиреть стала деревня, люди семьями снимались, уходили. Васятке моему тогда уж годик был – эх и трясся ж я за него! Тоже уйти хотел – да куда ж с годовалым ребенком на руках подашься? Все время выжидал, думал – годок еще бы, хотя бы годок! Выждал… Знал бы тогда – эх!.. – он опять утер ладонями глаза, вздохнул, глядя прямо в огонь. – Ну и вот… Раз – легли мы как-то спать. А среди ночи просыпаюсь я и слышу в темноте от кроватки звуки такие… чавкающие. Бывало такое – он у меня когда проголодается, то не орал поначалу, а палец сосать начинал. Я и не обеспокоился сперва… Полежал еще чуток, думаю себе – вот как пищать начнет, тогда я ему бутылку-то и суну. И тут слышу – попискивать начинает. Да жалобно так, чуть ли не постанывает – никогда такого не бывало… Я быстрей лучину припалил – и обмер… Гляжу, а на краю люльки существо сидит… Маленькое само, мохнатое, мерзкое – ужас! Лапками тощими по краю кроватки переступает и на меня поглядывает. Нос – как у комара длинный, тонкий, червем извивается, и в Васятку моего уходит, прямо в животик ему… И брюхо – кровью пучится, наливается… – мужик снова всхлипнул, скривившись. – Я его дубиной – в изголовье у меня всегда палка сучковатая стояла – да только куда там… Проворное! Четыре крыла откуда-то из-под себя выпростало – и шасть в окно. Только и видел. Я к кроватке подхожу – а Васятка мой весь высохший лежит… Как мумия… – мужичок захлюпал, и глаза его, и без того влажные, набухли слезами. – Бросил я тогда все – дом, хозяйство… Корову на соседей оставил… Ушел – не было мочи в пустом доме жить… С тех пор и шатаюсь по свету. Лет пять уж брожу, места себе не нахожу. Да и не найду уж, верно…
Он уткнулся лицом в ладони, и плечи его задергались. Сидящие у костра сочувственно молчали. А что сказать – горе у человека. В таких случаях молчать лучше, чем с утешениями лезть.
– Да, времена… – нарушив, наконец, тягостную тишину, со вздохом протянул один из мужиков – пожилой бородатый здоровяк в куртке-штормовке с множеством кармашков. – Слышь, браток… ты того… Не убивайся так… Дело прошлое, найдешь еще кого. Оно, конешно, жалко. И бабу твою, и ребенка… Но надо дальше жить, жизнь на этом не кончается…
Субтильный отмахнулся и, поднявшись, побрел прочь от костра, куда-то в сторону реки. Сашка, проследив за ним тревожным взглядом, пробормотал:
– Как бы он не того… К реке пошел…
– Хозяин – барин. Оно мож и лучше, чем так мучиться… – вздохнул бородач и, помолчав немного, продолжал, – ладно, чего там… Вы вот меня лучше послушайте. Случилась раз со мной история – страньше не придумаешь. Служил я, до Удара еще, в части, в Сибири. Часть у нас небольшая была, даже можно сказать, что не часть, а так… мелкий гарнизон в тайге – склады мы охраняли. Объект не ахти какой важный, вот и не ударили по нам. Не было у нас на складах ничего стратегического, разве только кальсоны теплые, полушубки да валенки. И до Удара-то нас в гарнизоне человек сто всего было, не больше, а как врезало – так большинство, у кого с мозгом пожиже, собрались враз да сдернули кто куда. А человек сорок, включая и меня, осталось. А куда идти? Что там, в мире – неизвестно, а тут хоть цело все, в тепле сидим и даже продовольствия запасец есть. Какая-никакая, а цивилизация…
В части у нас узел связи был, а я на том узле начальствовал. Тут надо сказать, что в армию я после военной кафедры пришел, пиджак я был. И был у меня в институте закадычный товарищ, Петька. Вместе в одной группе учились, вместе прогуливали, вместе девок снимали, зачеты сдавали – а распределили нас в разные части. Меня-то на мелкий объект отправили, а его – в крупную ракетную часть, что в полтыще километров стояла. Мы перезванивались сначала, а потом и в эфире нашлись, морзянкой начали друг на друга пищать. Весело было! Чуть ночь – я солдатика своего с боевого поста спать отправляю, а сам наушники на голову, да за ключ берусь. И пошла потеха! Поинтереснее эсэмэс, если кто помнит еще, что это такое… Ночами просиживали. Встаешь, бывало, поутру со стула – а башка – как котел чугунный, и писк в ушах стоит… – здоровяк вздохнул и мечтательно зажмурился, вспоминая славные былые времена. – Нда… Ну а потом – известно что. Когда Удар был, накрыло и ту часть, где товарищ мой служил. Что-то там важное было у них, стратегическое. Петька мне не рассказывал никогда – подписка, а я и не очень-то пытал… Они не сразу погибли. Сам-то он на дежурстве в ту ночь сидел, в бункере. И бункер после удара запечатало – ходы завалило, двери перекосило или еще чего – они сами не знали, да только не смогли они выбраться. И вентиляция тоже накрылась, так что сидели они там, в этом могильнике, и знали, что смерть за плечами стоит. Медленная, мучительная… Я в тот день на дежурстве был и все, что с ними там происходит Петька мне морзянкой передавал. Рассказывал, как накрыло их, как выбраться пытались… Как поняли, что вентиляция сдохла и что всем конец скоро… Как начальник смены застрелился, а солдаты принялись за телеграфистками бегать и прямо там, в коридорах, насиловать… – он умолк ненадолго, а потом задумчиво произнес. – Вот она, природа человеческая… Всяк свой последний день по-своему проживает. Кто молится, а кто насилие и беспредел творит… – он вздохнул. – Словом, вот такая хреновина вышла. Товарища своего я, получается, в последний путь проводил, в могилу, смерть его слышал. Он ведь до последнего мне морзянкой пищал, заперся в аппаратной и выстукивал. Двое суток почти, без перерыва. Передает: выстрелов и криков из коридора больше не слышно… визга женского тоже… бормочет кто-то под дверью, но открывать я не буду – вдруг и меня шлепнут? Хотя – и так уж недолго осталось. Задыхаюсь я, говорит, Кирюха, прощай… – бородач опять умолк и уставился на огонь.
– Ну… бывает, чё ж… И не такое в те дни бывало, – подождав несколько мгновений, осторожно произнес сидящий слева от него молодой парнишка. – В чем фантастика-то?
– Ты погоди, зелень, не все еще, – бородач оторвал взгляд от огня и со значением посмотрел на парня. – Сначала дослушай…
До Удара у меня в подчинении пять солдатиков было, срочников. А как врезало – так они все враз и слиняли. Остался я один. Первое время, пока соляра была для дизель-генератора, я сутками за радиостанцией просиживал – все пытался сигнал поймать. Прорывалось иногда что-то, но что, откуда, куда – поди знай. Вызывать начинаю – тишина в ответ, только эфир шумит. И все кажется мне, будто слышат меня на другом конце, отвечать только не хотят. Сидят, принимают, да посмеиваются потихоньку… Потом уж, как соляра стала заканчиваться, я все реже и реже в эфир выходил. Сяду раз в месяц, по частотам пошарюсь, тишину послушаю – и все. И тоскливо как-то становится, муторно… Неужели, думаю, во всем мире никого нет, кто бы откликнуться смог?
Но вот как-то раз сел я, как обычно, за станцию свою. Лет пять уж от Удара прошло, осталось у меня соляры к тому времени всего ничего. Завел дизель, включил радиостанцию, начинаю частоты не глядя перебирать – и слышу вдруг, как морзянкой кто-то выстукивает… Да лихо так, прямо душа радуется! Обрадовался я несказанно! Хоть кого-то, хоть одну живую душу отыскал!..
Слушаю я, слушаю – и вдруг начинает мне казаться, что в передаче этой, в самом ее почерке, я что-то знакомое разбираю! Он ведь свой у каждого, индивидуальный – кто-то быстро чешет, кто-то медленнее, кто-то паузы между группами затягивает, а у кого-то ритм рваный, хромает… А эту… вроде как слышал я уже ее, но где – никак не припомню. Ладно… Хватаю я листок с карандашом, начинаю писать – пять лет все ж с тех пор прошло, как морзянку в последний раз принимал, перезабыл половину. Пишу я за ним, значит, а сам одним глазом в табличку с азбукой поглядываю – интересно ведь, что передает! Читаю – и с каждым словом челюсть моя все ниже отваливается… Понимаю разумом, что не может этого быть, что либо сон это кошмарный, либо умом я тронулся! Глянул я тут на шкалу с частотами и вижу, что частота, с которой я принимаю, – это наша частота, моя и Петьки, та самая, на которой мы ночами перестукивались! И то, что на бумаге выходит – это Петьки передача, товарища моего, что уже пять лет как в том бункере лежит, слово в слово!
Страшно мне стало! Вскочил я, наушники сорвал, бросил, от аппарата пячусь… А потом – будто молния в голове! Как шарахнет! Думаю – а вдруг жив?! Вдруг – выжил, выбрался в последний момент, а меня не смог известить? И теперь вот меня ищет!.. И такая радость меня вдруг взяла, такая надежда дикая, что жив он, курилка!.. Хватаю наушники, слушаю – а там уже другой оператор работает, отвечает. И я, даже не дешифруя, по почерку, понимаю, что это ж я сам отвечаю товарищу своему, моя это передача пятилетней давности!.. – он вдруг замолчал, и его широко раскрытые глаза по очереди обежали лица всех сидящих у костра мужиков.
– Запись? – спросил Сашка. – Или другие перестукивались… Как вообще можно различить, кто там морзянкой передает? Ладно бы голос…
– Связист, если он долго работает, начинает почерки различать, – покачав головой, ответил бородач. – Вот и у меня тогда сомнений не было, да и теперь нет. А на счет записи… Слушайте, что дальше было.
Нацепил я, значит, наушники, дальше слушаю. Пищит морзянка – а я весь разговор чуть не до словечка вспоминаю… Вот сейчас Петька про начальника смены рассказывает, а потом про солдат распоясавшихся начнет… И точно, так и есть! А вот сейчас я у него про резервный воздуховод спрошу, а он ответит, что нет у них такого, в проекте не был заложен, да и потом не достроили – и нате вам, именно это и слышу. А надо вам сказать, что с тех пор, как погиб Петька, я чуть ли не каждый день об их бункере думал, много раз выход из положения искал. И были кой-какие мыслишки… В таком большом бункере запасной выход обязательно должен быть – длинный коридор, который в стороне на поверхность выходит. Вдруг его не засыпало? Или еще как-то подумалось про потерны – кабельные каналы – в которых к бункеру кабеля подходят. По ним ведь тоже далеко можно уйти! И как же я жалел, что в те дни, когда товарищ мой там погибал, мне эти мысли в голову не пришли! Глядишь – жив бы был Петька!..
Слушаю я морзянку, вспоминаю – и вдруг шальная мыслишка мне в голову вползает потихоньку… Что если, раз тогда не получилось, так хоть сейчас передать? Понимаю разумом, что чушь это, что уже даже то, что я этот разговор слышу – бред несусветный, фантастика… А мысль все настойчивее и настойчивее стучится, и уже рука к ключу тянется… Дождался я паузы в передаче, когда Петькин ключ умолк – и как выстрелю в эфир! Разум-то забыл, а руки ключ помнят! Без ошибок все отстучал – и про запасной ход, и про потерну… Сижу, жду… потею… И слышу я вдруг Петькин ключ…
Словно морозом меня продрало! Отвечает мне Петька… Мне! Отвечает! Да Петька ли? И откуда – с того света?.. Нет, говорит, Кирюха, нету у нас запасного выхода. И потерны узкие, не проберешься… Я сижу ни жив не мертв, слушаю… Только Петька отстучал – а тут я в ответ. Только не я – этот, а я – тот, что пять лет назад за ключом сидел! Слышу – спрашивает. Неуверенно так спрашивает: кто передает, назовись… Петька ему – ты что, Кирюха, это ж ты сам и стучал. А я – тот, пятилетний – отвечаю: нет, не я это. Ключ мой, но не я вовсе! Кто передает?! Тут и Петька тоже в эфир – кто передает?! Назовись! Кто передает?! – бородач умолк и дрожащей рукой стер выступившие на его лбу крупные капли пота. – Не выдержал я тогда. Бросил наушники, радиостанцию отключил и месяц, наверное, к ней не подходил вовсе. А после уж и не до того стало. С провиантом перебои начались, с патронами, солярой… Словом – ушел я оттуда, так радиостанцию и не включив больше. Но частоту – частоту до сих пор помню…
Он окончательно замолк, и у костра на некоторое время установилась мертвая тишина.
– Ну и что это было, как сам-то думаешь? – тихо спросил молодой парнишка. – Че-то жутковато как-то…
Бородач помолчал немного, задумавшись, и тихо произнес:
– Не знаю. Даже сейчас, спустя столько лет, не знаю я, что и думать. И кажется мне, что стоит включить радиостанцию, на ту частоту настроиться – и услышу я… их. Кажется – до сих пор они разговаривают, до сих пор тот Кирюха его выслушивает, и до сих пор Петька умирает… снова и снова, снова и снова. Что можно будет послушать их – и поговорить… Вот только – с кем? Что это за запись такая, с которой разговаривать можно? Да и запись ли…
Он умолк. Молчали и остальные. История, что и говорить, была жутковатой. И вроде бы байка у костра – но стоит только задуматься… Еще в детстве слышал Данил историю, как покойник живому человеку по телефону с того света звонил. Рассказывал ее Лютый, а человек он был не таким, чтобы брехать попусту. Говорил, что сам тогда, поняв, кто ему звонит, – чуть мозгами не сдвинулся. Вот только два дня назад похоронил человека, гроб нес, могилу закапывал – и тут он же, этот человек, ему звонит… Неужели же и впрямь возможно такое, что из-за грани можно весточку послать?..
Со стороны желтой палатки вдруг послышались мягкие шаги, и Данил, обернувшись, увидел, что к костру подходит хозяин. В руках он нес большой алюминиевый таз, доверху наполненный кусками ароматной свинины.
– Хватит вам байки-то травить! – еще издали крикнул он. – Вот кабанчика лучше попробуйте! Сегодня еще по лесу бегал, а к вечеру на вертеле оказался! Ну, налетай! – и он принялся обходить мужиков, сидящих вокруг костра.
Те оживились, одобрительно загалдели и принялись выхватывать из кучи куски поаппетитнее. Данилу достался крупный кусок ляжки, и он с хрустом вгрызся в ароматное и сочное мясо. Рядом энергично двигал челюстями Сашка.
Хозяин, отложив в сторону таз, устроился между напарниками и, оглядев жующих мужиков, удовлетворенно кивнул:
– Ну, пока я вам рты-то заткнул – сам чего-нибудь расскажу…
Мужики загоготали:
– Хитрец…
– Ай да Николаич!..
– Вот тут у меня интересовались недавно, как наш поселок появился, – обернувшись к Данилу, сказал толстяк. – Рассказывать?
Данил кивнул, да и остальные одобрительно загудели – видимо, не одни завсегдатаи здесь собрались.
Николаич удовлетворенно кивнул и, вытащив из кисета на поясе листок пожелтевшей бумаги, принялся сворачивать самокрутку.
– Ну, слушайте. Случилось это в Тот самый день. Мы тогда танк с одного объекта на другой перегоняли. Т-95 – слыхали о таком? Перспективный танк четвертого поколения, испытания проходил за четыре года до Войны – вот его-то нам и нужно было гнать. Я-то сам водителем был, и мы с моим командиром, Вовкой Пчелкиным, только что с соревнований войсковых вернулись и неплохие результаты там показали. Так что эту чудо-машину решили именно нам и доверить. Полные баки, боекомплект, все дела… – Николаич оглядел внимательно слушающих его мужиков, прикурил, пыхнув густым клубом дыма. – Какая обстановка в тот год была – помните?
– А то… – отозвался один из слушателей. Сидел он с противоположной стороны, и Данилу разглядеть его через костер не удалось. – В Сирии война, Иран атомку развивает, Штаты на него лезут, да тут еще и Китай напряжение нагнетает…
– Вот-вот. Как на пороховой бочке сидели. Ну и грохнуло… И аккурат в тот самый день, когда мы этот танк на объект погнали.
С нами контролирующий тогда шел, на «Тигре». Когда ударило – тут только тупой не понял бы, что все. Началось, всему теперь конец. Мы тогда на восточной окраине Москвы как раз шли. Грохнуло так – я чуть из капсулы экипажа не вылетел. Смотрю на экран – а на западе один гриб, второй, третий… Пучатся, растут, ввысь поднимаются… В эфире – срач, никому до нас дела нет! Командир объект запрашивает, а в ответ тишина, хотя еще минуту назад без проблем отвечал… Все, кончился объект. Тут вдруг слышим – майор на нас выходит. И голос – как сейчас помню – спокойный такой… Ну что, говорит, ребята – всему конец. Никому больше ни мы не нужны, ни танк наш. Каждый теперь сам за себя. Так что давайте-ка поворачивайте машину на восток и чешите от этого проклятого города как можно дальше, сколько соляры хватит. В тайгу. Это, говорит, вам мое последнее распоряжение как вышестоящего командира-начальника.
Вовка минут сорок пробовал на наше начальство выйти – бесполезно. А тут за первым эшелоном – еще несколько, один за другим.
Грохочет все вокруг, земля трясется… Понял я тогда, что ни от нас теперь ничего не зависит, ни от танка нашего. «Уходим, говорю, командир, чего помирать-то понапрасну!» Ну и… развернули мы танк – и на восток. И майор на «Тигре» с нами. Вот такой мужик был! – Николаич показал сразу оба больших пальца. – С понятием… – он стряхнул указательным пальцем пепел с самокрутки. – Как мы уходили – это отдельный рассказ. Долго шли. Через города горящие шли, через деревушки, что рядом с городами стояли и тоже под удар попали. Много я тогда навидался… Дома – огромные, многоэтажные, основательные – будто спичечные коробки смело. Трупы на улицах – скрюченные, горелые… Грабежи, убийства, мародерство… Дети по развалинам ползают – плачут, родителей зовут, из-за куска хлеба насмерть дерутся… В одной деревушке видели, как пацаны лет пятнадцати мужика взрослого палками забили, а потом на костер потащили, а в другой – собаки здоровенные старика всей стаей рвали. И – пожары везде, разруха, угли красные да пепел серый… В каком-то поселке девок молодых подобрали, часть в «Тигр» погрузили, часть в танк забрали – в тесноте да не в обиде… – он усмехнулся.
– А радиация? – спросил Данил. – Излучение, наверно, уже вовсю шпарило?
– Было, да. Но на танке нашем защита – будь здоров. Уже и Т-90 очень хорошо в этом плане был защищен, а уж танк четвертого поколения и подавно…
Шли мы месяца полтора. Остановимся, соляры на заправке зальем – и дальше шпарим. И вот раз поднимаемся в горку – и открывается нам вот этот самый островок. На дозиметре – полтора рентгена, фон никакой для того времени… Ну и решили мы тут остаться. Танк посреди острова поставили, землянки отрыли, дизелек кой-какой устроили. Потом-то все больше лучины стали жечь, как соляра начала заканчиваться, но первое время, как баре, – с электричеством сидели. Потом оказалось, что неподалеку за отрогом селушка есть. У нас тогда своего ничего не было, охотой промышляли, пока зверье из этих мест не ушло. Вот нас местные жители и подкармливали. К себе перебираться звали – да только мы не пошли. Расположение у них неудобное – в лесу деревушка стояла, обзор плохой, обстрел еще хуже… Да и опять же – трак порвешь или каток повредишь невзначай – и все. В полевых условиях ремонту не подлежит. Нам и здесь неплохо было.
Майор наш – у него в «Тигре» радиостанция мощная стояла – несколько раз переговоры ловил. Отрывочные, правда… А один раз – даже Москву поймал! Из бункера откуда-то, рядом со станцией метро «Арбатская» передача велась. Мы в тот вечер все дела побросали, у радиостанции собрались – слушали. Оказалось – выжили люди! В Москве, в метро, много людей спастись успело! Оно ведь как противоатомное убежище строилось, вот и выдержало удары! Майор как услыхал – так чуть с ума не сошел! У него в метро жена работала, так что все шансы оставались у нее выжить. Любил он ее очень, чуть было назад в горячке не рванул. Еле удержали – куда ехать-то, где искать? Тот боец, что в бункере сидел, рассказывал, что на поверхности теперь пекло, фон такой, что заживо сгоришь. А у нас из защиты – только ОЗК бесполезные. Три вечера мы его удерживали, связали даже. Удержали все-таки, но к радиостанции он с тех пор не подходил, все больше я с ней работал. Чуть не каждый вечер с тем бойцом общался, все, что у них в метро творится – все знал. Ну и о нас немного рассказывал…
– Ну и как там, в Москве-то? – спросил старосту жадно слушавший это удивительное известие Сашка.
– У них там, оказывается, станции метро как отдельные города-государства стали. Фашисты опять появились, мразь такая, Красная линия, Ганза – торгаши… А боец тот – он вроде как в Полисе каком-то жил. Говорил, что это самый лучший город во всем метро, потому и называется так – Полис…
– А еще-то что говорил? – подбодрил замолчавшего было Николаича Данил.
Хозяин гостиницы помолчал немного. К тому времени самокрутка его уже потухла, дотлев едва до половины, но Николаич о ней совсем забыл, видимо, полностью отдавшись воспоминаниям о старых временах.
– Да я уж и не помню теперь, – ответил он, помолчав. – Два года мы с ним общались, а потом прервалась связь. К тому времени мы с мутантами уже воевали. Стали из лесу эти самые твари лезть – только держись! Мы и держались. А что… Очередь из пулемета дашь – они и разбегаются. Но это поначалу только. Потом осмелели да и числом прибавили – обороняться труднее стало. И тут как-то раз к нам из деревушки приходят – помогите, говорят, от чудовищ отбиться. Как ночь – так они лезут. Мы-то в лес не пошли, но жителям предложили к нам переселяться и совместными усилиями бороться. Так они потихоньку к нам и перебрались… Отрыли землянок побольше, а танк в центре поставили, для кругового обстрела. Как тревога – так все по землянкам и отстреливаются оттуда. А за спинами – танк поверх голов долбит. Да и река помогала – какое-никакое, а препятствие. Ничего, справлялись…
– А почему связь-то прервалась? – спросил Сашка. – Как там в Москве-то сейчас – вот бы узнать…
Николаич вздохнул:
– Когда людей-то из деревушки перевозили, так майор на «Тигре» своем обычно край леса ждал, километрах в пяти отсюда. Детей полну машину сажал – и сюда, а взрослые уж своим ходом. Обычно все нормально проходило, хотя бывало и его атаковали – там ведь пулемет на крыше, отбиться можно. А последний раз не повезло, на курят наткнулся. Знаете наверное… Огромные такие, на цыплят похожи. Курята парой сбоку и ударили – машину перевернули, а там уж и до пассажиров недолго добраться. Хорошо – пустой шел, без детей. Так и не стало у нас ни «Тигра», ни майора, ни радиостанции.
– И теперь еще мутанты лезут? – поинтересовался Данил.
– Нет, сейчас попритихли, таких гонов больше не бывает, не то что раньше. Теперь мы все больше от бандюков отбиваемся – много сейчас охотников, до чужого добра жадных. Года три назад, вон, вообще на трех бэтэрах пришли. Мы танк вкопали – для уменьшения силуэта – и давай по ним долбить. Там же всех и положили… – Николаич отбросил в сторону потухшую самокрутку и, закряхтев, поднялся. – Ладно. Засиделся я тут с вами… Спокойной ночи всем, гости дорогие, пойду. Если что беспокоить будет или понадобится – я у себя, будите смело. Умыться – в реке, вон там, подале, тропинка с кручи спускается. А если по нужде – так это вам в лесок, вдоль берега. На опушке три валуна стоят ростовых, между ними и оборудовано. Только заходите с другой стороны. Там костер горит, увидите. Специально для гостей разжигаем – чтоб не плутать, если очень уж приспичит. Да и вляпаться шансов меньше… – он широко зевнул и, развернувшись, потопал к себе.

* * *

Время было к полуночи, и потому напарники, тоже решив не засиживаться, спустились к реке умыться перед сном. После этого Сашка полез устраиваться в землянку, а Данил, подсвечивая фонарем, отправился на поиски валунов. Нашлись они быстро, стоило лишь пройти метров двести по берегу. Камни стояли большим треугольником, и два прогала между ними были заложены бревнами, а третий оставался открыт – таким образом получилось что-то вроде большого загона, из которого ветерок доносил невыносимо ароматное амбрэ. У входа горел костерок, а рядом с ним лежала целая куча дров.
Втянув носом воздух, внутрь он решил не заходить. Делов-то – на полминуты… Подбросил дровишек, пристроился к валуну, принялся поливать его шероховатый, теплый после солнечного дня бок. Сзади вдруг послышались мягкие шаги и какой-то скрип, но он не обратил на это внимания – мало ли, кому еще приспичило. Стоял себе, поливал, до тех пор, пока вдруг не почувствовал, как в спину между лопаток уткнулось что-то твердое и дребезжащий старческий голос произнес:
– А ну-ка, паря… оборотись…
Данил спокойно доделал свое дело, застегнулся, предвкушая, как повернется сейчас и без разговоров, не взирая на возраст, врежет наглецу по его оборзевшей харе… Обернулся – сзади, на некотором расстоянии, полукругом, стояло четверо крепких ребяток примерно его возраста, одетых в черные кожаные куртки, а чуть сбоку, в истрепанном инвалидном кресле, сидел тот самый старик. И в лице его, освещенном теперь светом костра, Добрынину вдруг почудилось что-то странно знакомое…
– Не узнаешь меня? – ласково спросил старикан, щуря глаза. – Ай, нет… Вижу – узнал…
А Данил и впрямь вдруг почувствовал, как дыхание его на мгновение сбилось, замерло, а сердце пустилось вскачь, словно взбесившийся куропат. Ощущение было такое, будто на голову внезапно вылили ведро ледяной воды. Это и впрямь был он, тот, кого Данил частенько вспоминал – хозяин самого первого, Черного каравана…
Барыга.
Это был он… и не он. Тот Барыга, которого помнил Добрынин, был моложе лет на тридцать, лицо его не бороздили в разных направлениях морщины, рот не скалился беззубо, а голова не сверкала в отблесках костра отполированной старческой лысиной в пигментных пятнах. И тогда – тогда он еще ходил по земле на обеих ногах, а не ездил в коляске. Данил слишком хорошо помнил, чем окончилась их встреча и до сего времени был твердо уверен, что труп работорговца уже давно сгнил и истлел, оставив после себя только белый, отполированный дождем и ветром костяк – однако поди ж ты…
– Вот и сви-и-иделись… – сладко пропел старик, и голос его задрожал от смешавшегося в нем еле сдерживаемого торжества и злобы. – Что – не ожидал, сучонок? Земля-то она круглая, верно?
Данил молчал, и мозг его лихорадочно работал, оценивая обстановку. Молчали и четверо сопровождающих Барыги, напрягшись, словно бойцовые псы в ожидании команды. Один из них держал в руках цепь с гирькой на конце, двое – тесаки довольно жуткого вида, а самый крайний помахивал длинной арматуриной.
«Хоть огнестрела нет… – пронеслось в голове. – Местных боятся всполошить… Хорошо…»
– А я из окошка смотрю – ба… харя знакомая! Прошли годы-то – а морда не изменилась! Какой в память мне впечаталась – такой и осталась. Заматерел только… – трепеща ноздрями, продолжал вещать торгаш, и лицо его постепенно багровело, наливаясь кровью. – А где ж китаеза мой? Тут вроде бы крутился…
– Ли давно уже не твой, – с ледяным спокойствием ответил Данил, ожидая в любой момент атаки со стороны крепких ребяток.
Ой, как плохо, что Сашка в гостинице остался, – даже спину прикрыть некому…
– Да, заматерел… – прохрипел Барыга, с бешенством рванув воротник комка, будто ему не хватало воздуха. – Вона бык какой, аж комбез по швам трещит… Ну да ничего, настал и мой день. Как же долго я ждал!..
И он, как-то нелепо дернув рукой, прохрипел:
– Взять его!
Он еще заканчивал фразу, а Данил уже, получив мощный заряд адреналина, рванулся влево, смещаясь, чтобы атакующие оказались на одной линии, одновременно с этим выдергивая из чехла за спиной лопатку. Маневр удался – на мгновение крайний нападающий закрыл трем другим обзор и возможность для атаки. Этого вполне хватило – Данил качнулся вперед, принял летящую навстречу арматурину вскользь на плоскость лопатки, отбил, и обратным движением полоснул кончиком лезвия по кадыку. Парень отшатнулся, выронил железяку и захрипел, хватаясь за шею. Пальцы его, судорожно пытающиеся зажать длинный поперечный разрез, сразу же потемнели от бьющей толчками наружу темной крови. Он еще стоял на ногах, но Данил уже вычеркнул его из списка боеспособных противников и теперь внимательно следил за оставшимися. Те, поняв, что боец им противостоит серьезный, нахрапом больше не лезли, предпочитая действовать с осторожностью. Они начали расходиться, беря его в полукольцо, прижимая спиной к валунам и лишая пространства для маневра.
– Гаси его ребята! – размахивая руками и подпрыгивая в коляске, хрипел за их спинами Барыга. – Вперед! За что только я вам плачу?! Вчетвером управиться не можете!
Парни, подстегиваемые выкриками, двигались вперед. Данил, медленно отступая, краем глаза внимательно следил за тем, что справа, с цепью. Цепь – это не тот предмет, которым можно ударить сразу. Она требует хорошего замаха, и грамотный боец никогда не выберет ее как основное оружие. К тому же этот, в отличие от остальных, заметно трусил, косил глазом на хрипящего вспоротым горлом товарища.
Отведя левую руку за спину, Данил вытащил из обоймы недавно купленный метательный нож – пригодился-таки, что бы там Сашка не язвил! – и, выбросив руку вперед, метнул его в среднего. Тот пригнулся, пропуская блеснувшую пластину стали над собой, но Добрынин и не надеялся на смертельный удар. Бросок был лишь средством отвлечения – одновременно с этим он прыгнул вправо, атакуя парня с цепью. Тот еще замахивался – впопыхах, неловко – а Данил уже был рядом. Пригнувшись и приняв удар на спину – цепь легла не гирькой, а плашмя, не принеся сколь-нибудь значительного урона – он распрямился пружиной и на выдохе врезал противнику локтем, вбивая височную кость в мозг. Парня мотнуло в сторону, он всплеснул руками и беззвучно повалился на землю. Данил тут же развернулся – и вовремя: двое оставшихся с оскаленными в бешенстве мордами налетали слева. Первого он встретил боковым ударом ноги в колено. Пробил навстречу движению, мощно, не щадя, гарантированно стараясь вывести из строя. Голень, набитая на тренировках до твердости лошадиного копыта, жестко врезалась в коленный сустав, сминая чашечку и разрывая суставную сумку. Нога подсеклась, атакующий боком упал на землю и, визжа от боли, схватился за колено, торчащее в сторону под неестественным углом. Через него перепрыгнул последний и сразу же ударил, целя ножом в живот. Ударил в броске, из неожиданного положения, но Добрынин все же успел сместиться левее, и нож, вспоров комок, лишь самым краем чиркнул по ребрам. Захват руки, подбив ногой по ахиллесову сухожилию, удар ребром ладони в переносицу – и оглушенный противник завалился на спину. Носок берца, ломая тонкую кость, жестко впечатался в висок, и нападавший, хлюпнув, тут же затих.
Данил присел, сорвал пучок травы и принялся стирать кровь с лезвия лопатки, поглядывая на Барыгу. Тот, раскрыв рот, не мигая, смотрел на него.
– Не ожидал? – сочувственно спросил Данил. Сейчас ему и впрямь было немного жаль этого старика, работорговца, так неудачно заехавшего поторговать к ним в Убежище лет пять-шесть тому назад. – И впрямь, наверное, заматерел… Что ж тогда случилось-то? Как получилось, что ты живым от Счетчика ушел? Недострелил он тебя, что ли?
Торгаш что-то прошипел в ответ и повел вокруг себя диким взглядом, задержав его на телах четверых помощников, трое из которых лежали безжизненными трупами, а четвертый скулил, держась за колено, и тихо матерился сквозь зубы.
– Ты тут побудь, – пристраивая шанцевый инструмент за спину, попросил Данил. – Я-то тебя не трону, руки марать не хочу, а вот Счетчик тобой, вероятно, заинтересуется… Ты ведь к местным не побежишь жаловаться, нет? За такое, – он кивнул на тела в кожаных куртках, – по головке не погладят…
Барыга молчал, и только широко раскрытые глаза, и мелко подрагивающая голова говорили об охватившем его страшном напряжении.
Данил еще раз оглядел панораму сражения, поднялся и, не оборачиваясь, быстро зашагал в сторону лагеря.

Тем же вечером, в землянке, Ван все же рассказал, что произошло шесть лет назад, и как торгаш сумел выжить. Последний выстрел, прозвучавший из подворотни, предназначался лишь для помощника Барыги. Самого же работорговца Счетчик убивать не стал – посчитал это слишком легкой смертью для своего мучителя. Прикладом винтовки он раздробил ему колени и оставил там же, подыхать. Каких сил стоило Барыге выжить, как ему удалось спастись, – это знал только он сам. И секрет свой унес в могилу – Ли в тот вечер на острове все-таки разыскал торгаша и отдал свой долг сполна.

Глава 6 Волки

К завершающему этапу боевой подготовки полковник решил приступить только тогда, когда большинству членов группы исполнилось семнадцать. Он посчитал, что этого достаточно для окончательного превращения молодых волчат в матерых хищников. Ребята к тому времени уже начали входить в тот возраст, когда постепенно встает на место и начинает работать в нужном направлении мозг, оставляя в стороне всю шелуху и максимализм юношеских лет, многие из них уже регулярно ходили в рейды на поверхность, могли похвастаться хорошей добычей и не одним мутантом на собственном счету.
В один прекрасный день Родионыч, вышагивая перед строем своих подопечных, произнес такую речь:
– Настало время, друзья мои, перейти к завершающему этапу обучения. Теперь я буду учить вас не драться – я буду учить вас убивать. Убивать и выживать. Запомните самое основное правило: или – ты, или – тебя, третьего не дано. С этого дня условия наших тренировок станут максимально приближены к боевым. Никаких макетов – оружие будет настоящим. Никаких послаблений – выкладка до предела и сверх предела возможного. Никакого условного противника и условной опасности – мы будем работать на местности, нашим противником будет обитающее там зверье и выродки, и не дай бог вам оплошать, забыть или не успеть применить то, что я вложил в вас за эти десять лет. Все то, чему я учил до сих пор, – был только спорт, не более. Теперь же все будет гораздо серьезнее.
И начался ад.
Первое, что сделал полковник, – устроил своим воспитанникам тотальный террор. Одного его, конечно, на всех не хватило, и он привлек к этому не только своих прямых помощников – Германа, Айболита и деда Миху – но и большую часть мужчин Убежища. Это был самый настоящий кошмар! То удавку сзади на шею накинут и придушат слегка, то растяжку слабенькую при входе в родной отсек поставят – безвредную, чтоб только напугала, а то пинка отвесят тогда, когда этого меньше всего ожидаешь. Или идешь ты, к примеру, по коридору, а из двери отсека что-нибудь увесистое вылетает – и прямо в голову… И уж о таких невинных шутках, как ледяной душ в постель поутру или нежданно прилетевший со стороны подзатыльник вообще говорить не приходилось. Это раздражало, выводило из себя, бесило, но и… концентрировало. Это повышало внимание, заставляло предчувствовать опасность, предугадывать ее, находиться все время, все двадцать четыре часа в сутки в предельном напряжении, в боевой готовности. Спустя несколько месяцев этого круглосуточного террора воспитанники, казалось, чувствовали угрозу уже тогда, когда мысль еще только зарождалась в изворотливых умах их воспитателей. Они даже во сне ожидали любой подлянки, и сон стал теперь настолько чуток, что Данил порой вскакивал даже от взгляда, который бросал на своего любимого внука проснувшийся среди ночи дед.
Кстати о сне. Данил вдруг обнаружил, как это прекрасно – высыпаться! Только сейчас он понял, как бодро и энергично себя чувствуешь, если ночью спокойно поспал хотя бы часа четыре… Первые месяцы спать практически не приходилось. Подъем в шесть, отбой в два. Остальные двадцать часов они работали. Пахали, как ломовые кони. То Родионыч решит день посвятить физподготовке и под вечер воспитанники уже не то чтобы ходить – говорить не могут, только мычат от усталости и боли. То пробежку устроит по пересеченной местности в ОЗК и с полной выкладкой – а это не шутки, килограмм тридцать на себе. И при этом нужно успевать смотреть по сторонам и отбиваться от мутантов, а когда на горизонте чисто – от полковника разнообразные вводные сыплются: засада справа в лесочке, пулеметный огонь слева, прорыв из окружения, а то и двое «раненых», которых километров десять на себе тащить приходится. Да и маршруты выбирались не прогулочные, по ровной дороге, а по густому лесу, оврагам, рекам да болотам с постоянной отработкой заданий на выживание: ночлег в открытом поле, в лесу и на болоте, передвижение с маскировкой, длительное нахождение без движения в одном положении под палящим солнцем, под дождем, на холоде… Кроме того, неподалеку от Убежища силами воспитанников была построена «тропа разведчика» – длинный отрезок пути, оборудованный самыми разнообразными препятствиями и заграждениями, наиболее часто встречающимися в боевой обстановке. Сил на возведение «тропы» было положено немного. Заборы, проломы в стенах, полуразрушенные здания, целые участки канализации – сама местность, сам город стал теперь такой тропой. Оставалось лишь добавить в некоторые места колючку, снятую с заборов промзоны, да отрыть с десяток траншей и заполнить их водой по грудь. И «тропа» стала – загляденье. Хоть сейчас на смотр-конкурс выставляй. Ее оградили егозой, в которой гостеприимный полковник специально распорядился оставить несколько проходов, и с тех пор не проходило и дня, чтоб в эти разрывы не проникало мутировавшее зверье, – прохождение тропы теперь стало по-настоящему опасным занятием. Варианты тренировок на ней были самыми разнообразными. То полковник заставит проходить ее группами по два-три человека на время, а то – по одному, но без учета времени; то делается акцент на бесшумное преодоление препятствий, то в полном боевом и с полтинником за плечами; то взрывпакеты, мины-ловушки и прочие сюрпризы на пути разложит, а то и в боевых условиях, под реальным огнем стрелкового оружия. И вот это было по-настоящему страшно… Заслышав грохот очередей и свист пуль над головой, ребята поначалу падали носом в землю, и никакие силы не могли заставить их двигаться дальше. Хотелось залезть в какое-нибудь укрытие, забиться в любую щель, втиснуться в самую мелкую дырку, залезть под себя, а лучше всего – вообще провалиться сквозь землю! Все что угодно, лишь бы оказаться как можно дальше от этого несущего смерть звука.
Изменения коснулись и рукопашного боя. Во-первых, Родионыч в один прекрасный день запретил драться без оружия.
– Голыми руками работают только идиоты, – заявил он. – Рукопашный бой должен сводиться лишь к одному – гарантированному уничтожению противника. У нас не спорт – война, выживание в любых условиях и при любых обстоятельствах. Потому учитесь использовать различные подручные предметы. Есть с собой нож – хорошо. Есть лопатка – еще лучше! А нет – хватай, что под руку попадется, и вперед! Оружием может стать все что угодно, даже обычный носок. Стянул с ноги, сыпанул в него песка – вот и кистень готов. Шарахнешь по голове – мало не покажется!
– А если нет поблизости песка? – спросил Сашка.
Родионыч поглядел на него, как на дурачка.
– Тогда мокрой землицы. Или кирпич засунь. Неужели ты не сможешь найти на поверхности обломок кирпича? Какой же ты после этого сталкер? Ну а даже если и нет – так просто намочи его, да хлестом по глазам… Уж вода у тебя всяко найдется, – усмехается Родионыч. – Не во фляжке – так в твоем мочевом пузыре. Если и не выбьешь глаз, так ослепишь на некоторое время. А уж с ослепленным противником, надеюсь, справиться сумеешь…
Во-вторых, полковник, прекрасно понимавший, что необходимо уметь гарантированно выводить противника из строя даже и безо всякого оружия в руках, засадил своих воспитанников за подробнейшее изучение уязвимых зон человеческого тела.
– Фридрих Ницше говорил: «Я люблю храбрых; но недостаточно быть отчаянным рубакой, надо также знать, кого и куда рубить!» – твердил он. – Для того чтобы стать по-настоящему опасным бойцом, нужно иметь не только смелость, силу и скорость – но и знания! Нужно знать, куда бить!
Китайские мастера выделяли около двухсот точек на теле человека, которые из-за сплетения в них нервных узлов и окончаний обладают повышенной чувствительностью к ударам и нажатиям. В Древнем Китае существовало даже такое искусство, как Дим-Мак, секретное искусство отсроченной смерти, мастера которого могли одним единственным прикосновением убить человека или заставить его умереть в строго заданное время. Однако для наших целей все эти точки знать не обязательно, мы изучим лишь основные из них, самые доступные. Кроме того, целями для ударов могут служить не только нервные точки и окончания, но также и целые зоны на поверхности тела. Их поражение не требует большой силы, но неизбежно влечет за собой существенные последствия – перелом, болевой шок, потерю сознания и смерть.
И он рисовал на стене фигуру человека, угрожающе расставившего руки и сжимающего в руке нож, и штриховал эти зоны, заставляя своих воспитанников не только зубрить наизусть их расположение, но и знать последствия ударов по ним. И Данил, понимая, что эти знания существенно расширяют его боевой потенциал, даже нарисовал точно такую же фигуру с отметками над своей кроватью, чем очень напугал деда.
– Захожу я, значит, к себе, – рассказывал тот как-то вечером в «Та-вэрне». – Устал как черт! Это в тот день было, когда еще, помните, два аккумулятора вылетело? Весь вечер поломку устраняли, и я только к полуночи вернулся. Знаю, что один ночевать буду, Даньки нет – опять их Родионыч на поверхность угнал. Ну – зашел… Включил ночник, волочу ноги к кровати, сажусь… Начинаю сапоги стаскивать – и тут вдруг краем глаза замечаю, что не один я в комнате. Глядь – а напротив, на Данькиной кровати, человек с ножом стоит! Перепугался я! Вскочил – и башкой об полку! И тут же соображаю, что не человек это, а просто на стене нарисовано… Но в полутьме, да краем глаза – эх и захолонуло меня…
В-третьих, к обычным тренировкам с железом добавились еще две – тренировки с кувалдой и статичные тренировки с ремнем. Для них в Большом зале даже оборудовали специальный уголок – вкопали несколько автомобильных шин, поставили целый ряд цельнометаллических кувалд, а на стену повесили три крепких солдатских ремня. Работа с этими снарядами была элементарна. Очередной воспитанник брал в руки кувалду и начинал что есть силы лупить по автомобильным покрышкам. Справа, слева, сверху, снизу… Такие тренировки очень хорошо развивали мощь удара, делали его по-настоящему нокаутирующим, ведь в них задействовались все те мышцы, которые работают при любом типе удара – боковом, апперкоте, ударе сверху… А тренировки с ремнем – когда тренирующийся замирал на несколько секунд в разных положениях, в немыслимом напряжении пытаясь разорвать его на две части, – давали просто-таки чудовищный прирост силы.
И, наконец, в-четвертых – с того же дня Родионыч, обычно такой внимательный к воспитанником во время рукопашных тренировок, стал вдруг до предела груб и жесток. Порой за всю тренировку ребята не слыхали от него ни единого доброго слова – только трехэтажный мат и язвительные издевки. У каждого из них полковник нашел самое слабое место, куда и бил периодически. Не руками – словами. На каждой тренировке он добивался максимальной злобности, максимальной агрессии и какого-то даже бешенства, осатанения. Казалось – еще секунда, и воспитанник бросится на своего воспитателя, вцепится зубами ему в глотку, раздерет трахею, выгрызет кадык… но тут, словно удар кнута, следовал суровый окрик, и боец, ворча, словно побитый пес, расслаблялся и отходил в сторону. Да и сами тренировки стали куда жестче, чем раньше. Спарринги один на один исчезли. Теперь человека одевали в толстую фуфайку, на голову напяливали шлем, ставили против двух-трех противников заведомо более сильных, чем он, – и били. Естественно, отмахиваться не запрещалось, наоборот, активные действия приветствовались. Если же человек замыкался и работал только на оборону, полковник останавливал бой и вставал в пару сам. И работал в полную силу, по-настоящему, до крови. После первого же такого спарринга зажиматься и уходить в глухую оборону больше не хотелось. Лучше получить от своих же товарищей, чем от здорового матерого мужика, обученного бить резко, жестко и очень больно.
– Я постоянно стараюсь доводить вас до предела, когда, кажется, еще секунда – и вы сорветесь с цепи, еще мгновение – и вы в своей ненависти готовы будете разорвать меня голыми руками. В состоянии беспрерывного жесткого давления, агрессии, прессинга все чувства человека обостряются, работают на полную мощность, – объяснил как-то Родионыч на занятиях по психологии свое поведение. – Это аксиома. Через голову доходит гораздо меньше, чем через задницу Все, что я вкладываю в вас в таком состоянии, останется с вами навсегда и не исчезнет даже через десятки лет…

Занятия по психологии, требовавшие максимального сосредоточения и концентрации, были, пожалуй, единственными, где ребята могли не бояться многочисленных подлянок со стороны полковника, его мата и издевок. На этих занятиях он вновь становился самим собой – спокойным, рассудительным, внимательным. Хотя – кто ж знает, каким он был на самом деле… ведь кое-что из того, чему учил полковник, Данил не мог понять и принять ни под каким предлогом. Помнится, разговор тогда зашел о средствах и методах ухода от преследования, «обрыва хвоста»…
– Раненый – это всегда обуза, – говорил Родионыч. – Конечно, бросать его нежелательно, но имея на руках даже одного человека, не способного к самостоятельному передвижению, вы становитесь легкой мишенью. И вот тут перед вами встает выбор – оставить его и выполнить задание, выжить самому, либо тащить на себе и подохнуть вместе. В боевой обстановке такого бойца стараются доставить в базовый лагерь. Но иногда случается так, что на хвосте висит погоня, уходить нужно очень быстро, а раненый отягощает вас, связывает вам ноги. Выходов тут несколько, и они, увы, не самые приятные. В моей практике нередко бывало так, что человека приходилось оставлять. Ситуации бывают разные. Можно спрятать его в хорошо замаскированном укрытии, окруженном минами и ловушками… Или боец может вызваться сам, остаться на тропе и отстреливаться до последнего, а последнюю пулю пустить себе в голову… И все же, как показывает практика, самый верный выход в такой ситуации – добить. Это зачастую бывает гораздо милосерднее, чем бросить человека на издевательства и пытки, которым может подвергнуть его противник. К тому же – и это главное – захваченный в плен боец с большой вероятностью выдаст противнику всю информацию, которая ему известна: и задание, и маршруты группы, и численность, и координаты временных баз… да все что угодно! Потому скажу вам один из основных законов диверсанта: «Хочешь выжить – избавься от слабого».
Этой аксиомы при всем уважении к своему воспитателю Данил принять так и не смог. До поры до времени, пока собственной шкурой не прочувствовал… Как же это так – бросить раненного товарища! Бросить – а тем более добить! – к примеру, Арийца? Или – Сашку, который даже не друг, а брат?! С которым вместе с самого детства! С которым и радость, и грусть, и детские шалости, и наказания за них – все вместе, все пополам! На которого надеешься, как на самого себя, на свою правую руку! И как-то раз, когда Родионыч в очередной раз вдалбливал эту истину в головы своих воспитанников, Данил с негодованием высказался против, не зная тогда еще, что ему предстоит:
– Уж лучше под пыткой подохнуть, товарищ полковник, чем друга бросить!
Родионыч посмотрел на него и криво как-то, печально улыбнулся:
– Надеюсь, ты никогда не испытаешь, что такое настоящая пытка. Поверь мне – порой гораздо милосерднее убить, чем отдать дознавателям. Форсированные методы допроса входят в наш курс, но заниматься ими мы будем только теоретически и много позже. Сейчас скажу лишь вот что…
Не думайте, что вы сможете вытерпеть все и погибнуть достойно, с улыбкой на устах и проклятиями в адрес своих палачей. Выкиньте из головы эту вредную романтическую дурь. Нет такого человека, которого нельзя расколоть. И если этого не случилось, – это означает не особую стойкость, а недостаточную квалификацию дознавателя в форсированных методах допроса. Конечно, ситуация у нас немного другая – я готовлю из вас не диверсантов, а сталкеров, способных чувствовать себя на поверхности, как у себя дома в гостиной перед камином, и в таком случае боевое братство поощряется… Но кто знает, как повернется жизнь?.. Информация не бывает лишней, и возможно, когда-нибудь вам пригодится все, что я тут рассказываю, все до последней крупинки…
Помимо всего прочего, на занятиях по психологии полковник неустанно вбивал в головы своих воспитанников одну простую истину: вы – непобедимы. Это был один из важнейших элементов обучения – заставить человека поверить в свои силы.
– На каждого мужика найдется мужик еще круче, но эта поговорка не про вас. Вы – самые крутые. Кто-то, возможно, будет иметь и другое мнение, но вас эти сведения должны интересовать лишь только в одном ракурсе: кто этот человек и как бы поскорее вдолбить ему обратное. Я не говорю о том, что вы должны постоянно стремиться доказать это всему миру, вовсе нет. Вы это знаете и этого достаточно. Но уж если кто-то имеет противоположное мнение и готов оспорить ваше – действуйте!..
Отличительная эмблема войск спецназа – летучая мышь. С одной стороны – это правильно, ведь спецназ обычно действует скрытно, под покровом ночи… Но если вы спросите меня – я скажу, что спецназу больше подходит другая эмблема – волк. Волк – это очень сильное и выносливое животное. Я не говорю о плюгавом волчишке-замухрышке, обитающем в лесах Европы или степях Азии, или о тех заморышах, что жили в неволе в зоопарках до Начала. Я говорю о матером хищнике, среднерусском степном волке, длина тела которого превышает полтора метра, а вес вплотную подходит к восьмидесяти килограммам. Такому зверю под силу в одиночку завалить лося, а уж сила и выносливость его просто феноменальны. Не зря говорят – «волка ноги кормят». Волк способен часами и днями бежать, преследуя добычу, а потом, приблизившись на достаточно близкое расстояние, сделать молниеносный рывок – и вонзить клыки в горло своей жертве. Волк – это ум, хитрость, сила и выносливость. Такими же должны стать и вы – и вы такими станете. Вы должны понять и почувствовать, что вы – матерые волки, вы – сильнее всех, выносливее всех, умнее всех.
Эта мысль вкладывалась в головы воспитанников бережно, деликатно, но очень настойчиво и различными способами. Сначала это были беседы, а затем и реальные примеры. И именно уничтоженный караван, торгующий невольниками, был первым реальным делом, шагом к достижению этой неколебимой уверенности – ребята постепенно начинали верить, что каждый из них обладает реальной силой, каждый из них стоит по меньшей мере роты бойцов и каждому из них по плечу самые сложные задачи.

* * *

После того, как в Убежище появилось стрелковое оружие и достаточное количество боеприпасов, практическим стрельбам стала отводиться масса времени. И это были не стрельбы с бухты-барахты – пришел, улегся на землю и стреляй, жги патроны. Родионыч учил ребят основательно, по всей стрелковой науке.
Сначала под его чутким руководством упорными тренировками нарабатывалась база для меткого выстрела. Воспитанник взводил курок и производил холостой выстрел, прицелившись при этом так, будто в стволе находился боевой патрон. Следом за ним – еще один. И еще. И еще. И так – до ста холостых выстрелов за одну тренировку. Это было необходимо, чтобы стрелок запомнил, куда на мишени смотрела мушка во время спуска курка. По этой отметке и он, и его воспитатель могли отметить, какова ошибка или погрешность при выстреле, учесть ее и исправить на следующих тренировках. При боевом же выстреле заметить эту погрешность было невозможно – прицельная картинка смазывалась грохотом выстрела и отдачей. Конечно, время от времени воспитанник стрелял и боевым патроном – для закрепления достигнутых результатов.
Со временем в тренировки вносились изменения. Как только стрелковая устойчивость, стрелковый базис нарабатывался, холостые выстрелы уменьшались до минимума и задачи усложнялись. Добавлялась стрельба в движении, в перекатах, по статичным мишеням и по движущимся, по трем-четырем сразу, из различных положений, да таких, которым позавидовал бы и автор Камасутры. Кроме того, полковник учил ребят правильно целиться – ведь даже это, как оказалось, было целой наукой!
– Если стрелок долго целится, от этого в первую очередь страдает глаз, – рассказывал он. – На момент прицеливания вам отводится пять-шесть секунд. Дальше наступает прогрессирующее утомление глаза, снижается его острота, картинка иногда даже начинает двоиться. Чтобы этого избежать, необходимо приучить себя стрелять в темпе – делать выстрел в определенный промежуток времени, ни больше, ни меньше. В этот определенный момент должна начинаться мобилизация организма, задержка дыхания, прицеливание – и выстрел. И вот когда, как у собаки Павлова, все эти составляющие срабатывают в одно и то же время, – тогда выстрел происходит автоматически. Приучайтесь делать выстрел за две секунды, отсчитывая в уме «двадцать два – двадцать два».
Кроме того, всем стрелкам, в том числе и снайперам, целиться необходимо с открытым вторым глазом. Прищуривать левый глаз я вам категорически запрещаю – мышцы его напрягаются, и это передается правому, который и без того постоянно в работе. Из-за этого глаза устают еще быстрее, и острота зрения мгновенно падает. А это, как вы понимаете, тут же сказывается на результатах. Кроме того, открытый неприцельный глаз дает вам преимущество – вы видите лежащее перед вами пространство и можете вовремя заметить любую другую угрозу. Если же вы все-таки не можете целиться со вторым открытым глазом, выход прост – прикрывайте его повязкой. При этом неприцельный глаз хоть и отключается, но остается незажмуренным, что в свою очередь сохраняет бинокулярность, и светопроницаемость обоих глаз остается одинаковой.
Кроме обучения стрельбе из обычных видов оружия, полковник сделал попытку обучить нескольких человек снайперскому делу. После того, как в Убежище появилось высокоточное оружие, таким занятиям стало уделяться особое внимание. В число бойцов, проходящих специализированную подготовку, попали Данил со своей ВСС, Счетчик и Славка Локатор, имеющие СВД. Попытка эта, однако, не сказать, чтоб увенчалась большим успехом: Данил и Славка постигали науку с трудом, и основной виной тому были баллистические таблицы, которые нужно было знать наизусть, но учить которые было откровенно лень. Однако не таков был китаец. Ван смог не только зазубрить их в самое кратчайшее время, но и весь его организм, казалось, был приспособлен, заточен под снайперскую науку Он с поистине азиатским терпением мог часами находиться на одном месте, сидя или лежа без движения. А потом стоило лишь цели появиться – следовал один-единственный выстрел, и цель оказывалась поражена. И это было едва ли не важнее поражения цели вообще. Ведь грамотная цель после промаха ни за что не появится на том же месте второй раз, а постарается уйти или, пользуясь укрытиями и неровностями рельефа, подойти – и атаковать.
Полковник не мог нахвалиться на своего низкорослого и узкоглазого ученика:
– Будь ты хоть трижды уникум, имей ты какой угодно талант к стрельбе – ты никогда не научишься стрелять метко и, что самое главное, – поражать цель с первого выстрела, если не изучишь самый важный раздел снайперского искусства – практическую баллистику, баллистические таблицы! – не единожды повторял он. – Ли вызубрил их наизусть, успешно применяет – и вот вам результат!
– Ван у нас вообще уникум, – ворчал в ответ Ариец. – Всего три года в Убежище – а русский язык уже как родной…
Однако вскоре Ван рассказал, чем объясняется его феноменальная меткость. Именно после его объяснений за ним и закрепился его позывной – Счетчик.
– Понимаешь, Добрыня, – поделился он, когда, возвращаясь как-то со стрельбища, Данил принялся выспрашивать у китайца его профессиональные секреты, – у меня в голове словно счетчик стоит… Когда я вижу цель, я могу сказать не только точное расстояние до нее, но и скорость, с которой она передвигается. Я словно вижу самые вероятные траектории этой цели и каким-то образом уже знаю время, через которое она будет в нужной мне точке до сотой доли секунды, а значит, и знаю, куда послать пулю. Это все происходит спонтанно, автоматически. Я просто чувствую это – и все.
Сказать, что Данил был поражен – значит, ничего не сказать.
– Слушай, так ведь это же куча факторов! Воздух, гравитация, деривация, угол места цели, Кориолисова сила, патрон-оружие… Это что-то невероятное… Ты, может, робот? Зачем же тогда таблицы учил?
Ли пожал плечами:
– Для меня это нормально… Мне более невероятными кажутся способности Локатора или твои. А таблицы мне легко дались. К тому же они здорово стрельбу облегчают – я просто опираюсь на готовые значения и только лишь слегка их корректирую под определенные обстоятельства.
Единственной проблемой в обучении китайца было лишь то, что он боялся выстрела – во время нажатия на спуск жмурился и, естественно, переставал целиться. Из-за этого ствол винтовки смотрел куда угодно, но только не в цель. Да еще при этом Ли, нервничая в ожидании громкого выстрела и удара приклада в плечо, резко дергал спусковой крючок, окончательно сбивая наводку. Полковник посмеивался, говоря, что среди новичков эта болезнь довольно распространена, но успешно лечится. И он подтвердил свои слова, избавив китайца от боязни выстрела всего за несколько тренировочных выходов на полигон.
– Тут ведь в чем секрет, – рассказывал он как-то спустя несколько месяцев на занятиях по психологии. – Подкладываем такому моргуну вместо боевых патронов с порохом – тренировочные, с песком. Отличия никакого – и вес тот же и шелест внутри гильзы слышен. Человек заряжает патрон, целится, жмурится, рвет спусковой крючок – а выстрела нет… Открывает глаза – и видит, что ствол смотрит черт те куда, только не туда, куда нужно. Начинает понимать: «Чё-то я не то делаю…». Но это еще не все. Потом все происходит с точностью до наоборот. Начинаем работать тренировочными патронами с песком, человек приучается, что после нажатия на курок выстрела не произойдет – и потому не моргает, а выжимает спуск плавно. Я же тем временем незаметно подкладываю боевой патрон. Выстрел, грохот – и цель поражена. И так раз за разом. Так и знаменитые финские «кукушки» тренировались, и немецкие снайпера времен Великой Отечественной, и наши снайперы-спецназовцы. Очень эффективный метод, скажу я вам, и еще более эффективного я просто не знаю.

Однако, пожалуй, более всего поверить в себя ребятам помогали не беседы и психологические тренинги, не стрелковая подготовка, а игры.
Их было две.
Самой любимой Родионычем и самой ненавистной для его воспитанников была игра под названием «Убей животную». В роли «животной» обычно выступали две зверушки – собака или крыса. Их ловили в самодельные ловушки, причем полковник отбирал всегда только самые крупные и агрессивные экземпляры. Пойманного зверя некоторое время держали в клетке в подвале вокзала, голодом доводя до кондиции, а потом в один прекрасный день, когда у мутантов начинался сезонный гон, выпускали в отсек с человеком, причем обязательным условием являлась полная его обнаженность. Если это была собака, то разрешалось взять с собой нож или саперную лопатку, и это было еще терпимо. Но вот если в отсек выпускалась крыса, то боец обязан был убить ее голыми руками. И это была настоящая жесть… Крыса – быстрая, вертлявая, агрессивная – не находя выхода из замкнутого пространства отсека, мгновенно зверела и в бешенстве бросалась на врага. Поймать и придушить ее было чрезвычайно трудно – она изворачивалась, выскальзывала из рук, бросалась прямо в лицо, атакуя глаза, рвала длинными острыми зубами руки, пыталась добраться до горла… После боя на теле можно было насчитать не один десяток укусов, а уж о ломке от яда, попавшего в организм с зубов, и говорить не стоило. В дни таких игрищ количество пациентов у Айболита резко прибавлялось, и нередко на койках больничного отсека поголовно валялись все родионычевы воспитанники.
Кроме игры в «Убей животную» полковник так же практиковал веселую игру, которую сам он называл «Карнавал вурдалаков». Проводилась она в подвале вокзального здания регулярно, и Родионыч придавал ей исключительное значение – игра эта, пусть и жестоко, но крайне эффективно приучала его воспитанников к виду крови.
Игра заключалась в следующем.
За день до «карнавала» на поверхности проводилась настоящая охота на мутантов. Преимущественно это были собаки и выродки, но иногда попадался и куропат, и это значило, что праздник удастся на славу.
Убитые мутанты стаскивались в подвал и тут же свежевались силами трех-пяти бойцов. Кишки и прочую требуху раскидывали по полу, содранные шкуры бросали тут же, тушки подвешивали на крюки к потолку и оставляли на ночь, давая стечь крови. Единственный, кто не обдирался – это куропат. Ему распарывали брюхо, изымая содержимое, а тушу оставляли в дальнем углу. После этого рано утром тушки снимались с крюков, рубились на части и разбрасывались тут же, на полу. Все это обильно поливалось водой, включалось тусклое освещение – и подвал становился преисподней… Мерзкой, отвратительной и кровавой. И по этой преисподней, круг за кругом, по лужам крови, между длинных сизых веревок кишок, кусков мяса, шкур, гроздьев внутренних органов и прочей требухи ползали воспитанники. Гвоздь программы – куропат – оставался на последок. Бойцы, полуживые от перенесенных испытаний, давящиеся рвотными спазмами и закатывающие глаза, становились перед куропатом и полковник начинал по одному погружать их в его кровавое чрево. Продержав с минуту внутри, он распахивал шкуру и извлекал человека наружу. Некоторых в полубессознательном состоянии со свободно плавающим взглядом, а некоторых и вовсе в глубоком ступоре. Никаких реанимационных процедур не оказывалось – бойца в обмороке сгружали куда-нибудь в угол и продолжали тренировку, предоставляя ему полное право приходить в себя самостоятельно. В этом тоже был практический смысл – на поверхности мамок-нянек не будет, и справляться со своим организмом придется самому.
Сразу после куропата предстояло обыскивать чучело, и это было финальным этапом занятия. Чучело изготавливалось из тела выродка. Мертвого мутанта одевали в обычный, изрядно поношенный комок, а в один из его карманов пряталась какая-нибудь мелкая вещица, зачастую – патрон от ПМ. После этого тело обильно поливалось кровью, а затем полковник лично вспарывал выродку брюхо, вытаскивая наружу липкие внутренности, и живописно раскладывал все это на теле монстра. Очередному испытуемому требовалось обыскать труп и найти патрон, который полковник мог засунуть, куда буйная фантазия подскажет.
В эти игры всегда играли на голодный желудок – так их легче было перенести. Меньше бунтовал желудок, да и спазмы его были не столь мучительны. После проведенных процедур обеззараживания в подвале практически не фонило, и за полчаса игры сколь-нибудь сильного вреда здоровью радиация принести не могла. И полковник этим пользовался – его воспитанники ползали без защиты, в одних только комках, в противном случае пропадал весь воспитательный эффект.
По-первости, конечно же, эмоций было выше крыши. Сашку, например, регулярно выворачивало наизнанку, Данила постоянно били адреналиновые удары, а Миха Порох до дрожи в коленях и трясущихся рук боялся лезть в брюхо куропата. Но со временем, спустя несколько месяцев, вся эта кровавая атрибутика стала восприниматься гораздо спокойнее. Мозг устал бояться, привык к этим глянцево блестящим в полутьме подвала лужам крови на полу и брызгам ее на стенах, кускам мяса и частям тел, в беспорядке валяющемся вокруг. Полковник добился своего – кровь стала восприниматься совершено спокойно, будто это была не кровь, а так… водичка. Родионыч исполнял свое обещание. Ребята постепенно становились теми, кто на поверхности чувствует себя так же свободно и спокойно, как обычный человек у себя дома за бронированной гермодверью, – матерыми сталкерами.
Волками.

Глава 7 «Timed Danaos…»

После селения на острове вновь потянулись фонящие радиацией поля, леса и перелески. Хотя здесь, между Кировом и Сыктывкаром, где отсутствовали крупные города и мегаполисы, радиационный фон был значительно ниже, – порой караван без помех шел в течение всего дня, по прямой, без единой остановки и задержки, не обходя локалки и не тычась вслепую в поисках прохода. В такие дни удавалось пройти по сто километров, и это было немало – от дорог здесь, в таежной глуши, осталось одно воспоминание, многие уже заросли молодым леском и иногда, чтобы хоть как-то расчистить путь, приходилось останавливаться и пускать вперед вооруженных топорами бойцов. К счастью, такие участки были редки и тянулись недалеко, иначе путь мог бы затянуться на неопределенно долгое время.
С поселком островитян распрощались без особых проблем, дня три назад. Очевидцев происшествия не было – даже Счетчик отработал тихо, без стрельбы, воспользовавшись ножом. А к середине ночи, когда обнаружили тела в кожанках у камней, сталкеры уже дрыхли без задних ног, не вызвав чьих-либо подозрений.
Сказочника оставили там же, в поселке. Ивашуров, узнав примерный маршрут каравана, очень жалел, что не сможет ехать вместе ним и дальше.
– Вы если Руч, что за Сыктывкаром, будете проезжать, – заехали бы. Там, говорят, какое-то очень уж ценное снадобье варят. Я бы с вами проехал – одиночке в тех местах нынче опасно – но и тут еще дела имеются. Так что как-нибудь своим ходом доберусь.
– А что за снадобье? – заинтересовался Данил, который уже испробовал на себе действие народной медицины, помазав купленной накануне мазью прощальный подарок Барыги – ножевой порез на правом боку.
– Сам не знаю, но слухи ходят… Хотя, чего гадать? Можно и крюк ради такого дела сделать, поинтересоваться…
Данил, конечно, сомневался, что ради склянки со снадобьем Хасан повернет караван с маршрута, но заверил Сказочника, что всенепременно заедут, если случится проходить мимо. С тем и распрощались.
Так и получилось. На упоминие о снадобье Хасан лишь отмахнулся:
– И без того из графика выбиваемся! Считай, лишние сутки пути… Это вам не экскурсия.
Данил, впрочем, особо не настаивал. Прежде всего – дело, а уж потом все остальное.
Из графика выбивались уже даже больше чем на сутки. На вечерних привалах – если удавалось найти чистую местность и расположиться с относительным комфортом – Данил видел, как, сидя с картой у костра, Хасан меряет курвиметром расстояние и хмурит брови. До комбината было еще порядочно, а времени оставалось меньше половины отпущенного срока. А что за путь впереди, в каком состоянии дороги… насколько проходимы, да и проходимы ли – как знать?
И все же Данил надеялся, что они успеют. Иного просто не могло быть – ведь их возвращения с нетерпением ждало Убежище. Он надеялся, что еще дальше к северу количество локальных пятен станет исчезающе мало и караван вообще перестанет петлять в поисках проходов, – а это так необходимое им дополнительное время.
Хотя и на сегодняшний день грех жаловаться. С утра как тронулись – так и идут по прямой без снижения скорости.
«Километров полтораста уже сделали, – размышлял он, лежа на полке. – Хорошо если до самого вечера так… Мы б тогда эти сутки отбили да в график вошли…»
Сглазил…

– Внимание. Машины – стоп! – из динамика, как всегда, неожиданно раздался голос Хасана. – Экипажи кунгов один-два – на выход. Не торопимся, но и не медлим. Жду у КШМ. Остальным – внимание по всем направлениям.
«Урал» последний раз тряхнуло, и он остановился, глуша двигатель.
Данил чертыхнулся.
– Что там на этот раз? – недовольно проворчал прикорнувший на полке Санька. – Поспать спокойно не дадут…
Облачались не спеша – какой смысл летать бешеным галопом, если команды не было? Натянули демроны, противогазы, взгромоздили на себя броники, оружие, принялись потихоньку выбираться из кунга.
Хасан уже ждал их около «Тигра».
– В километре прямо по курсу – селение, – дождавшись, пока бойцы соберутся вокруг, сообщил он. – Разведка доложила – есть живые обитатели. Дым из труб, собачки погавкивают… Стоит вдоль дороги, так что нам его не миновать и обойти не получится – лес вокруг серьезный, с дороги не свернуть. Нужно сбегать, поглядеть. Вполне возможно, что и на ночлег встанем, если селяне не будут против.
– Типа, если будут – не встанем… – из-под противогаза послышалась усмешка Урюка.
– Бригада, понятное дело, сильнее, – спокойно ответил Хасан, – но лишних врагов заводить не стоит. Вдруг пригодятся… Итак. Задание первому отделению – разведка. Выяснить, что за деревушка, сколько народа, как настроены, узнать фон. Это мне особенно интересно, так как уже здесь он практически отсутствует. Похоже, опять чистая местность начинается.
Данил, и правда, вдруг обратил внимание, что дозиметр почти не стрекочет – пощелкивает слегка и только. Значит, и верно – один-два рентгена.
– Задание четвертому отделению, – продолжал между тем майор, – страховка первого. В деревушку не лезть – разворачиваетесь на окраине, в случае огневого контакта прикрываете отход. Всем ясно? Комоды – как поняли?
– Как настроены жители – это без прямого контакта не получится выяснить, – сказал Данил.
– Не запрещаю, – ответил майор. – Еще вопросы? Нет? Тогда пять минут на маскировку – и вперед.

Ходить по лесу Данила с Сашкой учили все те же Родионыч с дедом.
Дед, охотник, учил ставить ногу не на пятку, а на внешнее ребро. И – словно доворачивать, слегка ввинчивать в землю, разгребая этим движением листву. Тогда ни сучок под ногой не стрельнет, ни лист не зашелестит. Полковник же, напротив, говорил, что нога должна выноситься на пятку, а другая слегка сгибаться в колене, пружинить, чтобы человек имел возможность быстренько перенести вес тела с передней ноги, сделавшей шаг, на заднюю, если под подошвой вдруг почувствуется предмет, способный произвести шум. Данилу больше подошел способ деда, в то время как более легкий Сашка предпочел метод полковника. Главное – результат один. Еще бы мягкие подошвы у обуви, но это уж – предел мечтаний. Подошвы «берцев» из толстой резины, твердые, так что уж приходится обходиться тем, что есть. Хотя – тоже неплохо получалось: Данил, Сашка и Ван неслышными тенями скользили меж деревьев впереди и чуть обоч остальной группы, от которой шум исходил, как от медведей в малиннике. Шрек, видимо, не мог ходить тихо в принципе, а Кубович, Профессор и Урюк, похоже, не умели. Дума немного приотстал, вел своих в сотне метров, и оттуда тоже временами шумело и потрескивало. И, вероятнее всего, треск этот издавали не ноги сталкеров – приходилось констатировать, что воины Братства, какими бы крутыми бойцами они ни были, передвигаться по лесу не умели совершенно.
Деревушка возникла внезапно. Вот, вроде бы, лес – и вдруг в просветах между деревьями замелькали небольшие кирпичные домишки, крытые потрескавшимся от времени шифером.
Добрынин, похожий в своем «Лешем» на ходячую кучу мусора, остановился. Приподнял вверх руку, сжатую в кулак, и плавно, развернув ладонью вниз, опустил на уровень пояса – «стой, сидеть». Присел сам. Хруст за спиной умолк. Оглянулся – группа, все как один, стоит на одном колене, контролируя периметр, шаря стволами по сторонам.
Оставив людей в засидке, Данил выдвинулся на опушку леса. Вынырнул из зарослей подлеска, начал осматриваться. Огород. Полоса зеленеющей ровными рядами грядок земли тянется от края леса метров на сто, прямиком до сараев. Из-за сараев торчит крыша жилого дома с флюгером на коньке в виде стрелы. Тишина – ни корова не мыкнет, ни петух не заорет, даже птицы и те молчат. Только где-то в противоположном конце деревни слышны металлические удары – может, косу кто отбивает или ремонтирует чего… Так, а что там на счет кандидатов в языки? Ага: по огороду ползает молоденькая девчушка – Данил глянул в бинокль – годков шестнадцать. И – совершенно без каких-либо средств защиты. Он опустил бинокль, глянул на дозиметр – пятьдесят микрорентген! Нырнул в густой подлесок, прячась от посторонних глаз, проверил еще раз – не врет! Значит, опять намордник и костюм можно снять! Стянул противогаз, засунул в сумку, вдохнул с наслаждением, полной грудью – хорошо! Костюм бы еще стянуть, но с ним позже, не до того пока… Вновь высунулся из кустов, глянул – юная селянка за это время чуть приблизилась. Длинную юбку подоткнула за пояс, стоит задницей кверху, траву дергает. Край приподнялся, голые загорелые ноги видны аж до середины бедра… Распрямилась – ого! Данил ухмыльнулся – девчушка, а уже в теле… Вон как из-под рубахи выпирает. Как у Иринки, если не больше… Хороша! Ухмыльнулся – вот ее-то сейчас и возьмем… Развернувшись, ползком вернулся к группе. Бойцы слегка прибалдели, узрев командира, выползающего из зарослей без противогаза и тут же, сообразив в чем дело, поскидывали свои. Данил подождал пару минут, пока они надышатся свежим воздухом и приступил к первому этапу операции под названием «Пленение селянки»: Сашку угнал на опушку, в кусты, где только что сидел сам, Счетчика с СВД загнал на дерево, остальным же велел растянуться в редкую цепь и залечь, причем тяжелую артиллерию с пулеметами – Кубовича и Шрека – расположил по флангам цепи. Самое милое дело – кинжальным огнем группу прикрывать. Пусть только попробует кто под 7,62 сунется…
Однако операция со столь заманчивым названием провалилась, так и не начавшись. Едва добравшись до валяющегося в кустах Сашки и выглянув наружу, Данил увидел, как девчушка, расправляя на ходу юбку, уходит с огорода к дому.
Данил чертыхнулся.
– Чего там? – высунулся рядом товарищ. – Ушла?
– Не судьба нам, Санька…
Напарник усмехнулся, подмигнул:
– Тебе двух жен мало, что ли?
– Шучу, – отмахнулся Данил. – Шутки – шутками, а вариант с селянкой отпадает. Что делать будем?
Сашка показал глазами на огород. Данил оглянулся – из сарая вышел дюжий бородатый детина в клетчатой кепке, пиджаке на голое тело, угвазданных навозом штанищах с отвисшими коленями и кирзачах, и с решительным, даже каким-то грозным видом двинулся по тропке прямиком в лапы диверсантов.
– Нам фартит, Саня, – прошипел Данил, прижимаясь к земле. – Берем этого агрария. Ну, давай родной, давай… Че пузо-то чешешь – ты ближе подходи, ближе…
– Чего это он сюда прет? – заинтересовался напарник. – Нас, вроде, не мог увидеть, а если б и увидал – чесанул бы куда подальше.
Ответ последовал буквально через секунду – мужичина открыл рот и заорал:
– Э! Полкан! Сволочь кудлатая… А ну подь сюды! Вылазь-ка из кустов-то, вылазь! Нашкодил – отвечай!
– Собаку зовет… А! Мы ж когда лезли – кусты тряслись, вот он, похоже, и заметил… – догадался Сашка.
Данил молчал, напряженно следя за аборигеном. Напарник тоже умолк, переместился чуть левее, чтоб не мешать старшему товарищу и одновременно быть на подхвате. Замер.
Фермер, дойдя до зарослей, еще раз воззвал к совести сволочного Полкана и, не дождавшись, понятное дело, ответа, ломанулся сквозь подлесок. Прием «захват в плен» – классика жанра диверсионной разведки. Выполнять его необходимо вдвоем: один проводит захват, другой в это же время затыкает рот и хватает оружие противника, чтоб, не дай Бог, не загремело. Но это – в боевой обстановке, если против тебя серьезные товарищи работают. А тут – абориген… Мужик даже заорать не успел, когда буквально из-под ног поднялась дотоле тихомирно валяющаяся на земле куча мусора. Данил только увидел вспыхнувший в его глазах испуг – и врубил круговым ударом справа в голову. Грубо, но действенно. Нечего всякие там кружева из финтов плести, много чести. Аборигена снесло в бок, чуть на Сашку не рухнул. Напарник сноровисто – не прошли уроки полковника даром! – заплел языку руки, и друзья оттащили его в глубь леса. Уложили под дерево, на котором кукушкой сидел Ван, уселись рядом.
– Как думаешь, когда в себя придет? – поинтересовался Сашка, разглядывая агрария. – Кажись, переборщил ты…
– У меня все точно отмерено, – усмехнулся Данил. – С полчаса проваляется, если не трогать. Но ждать нам некогда. Буди.
Сашка миндальничать не стал – наклонился и резкими, энергичными круговыми движениями потер уши обеспамятевшего аборигена. Подействовало – мужик дернулся, приходя в себя, захлопал глазами, оглядываясь. Увидел склонившиеся над ним лица – вжался в землю, взгляд панически заметался между напарниками.
– Спокойно лежи – не тронем, – посоветовал Данил. – Что за деревенька?
– Так это… Ловля, – мгновенно последовал ответ.
– А звать тебя как?
– Федор. А вы чьих будете? – осмелел мужик.
– Мы, Федя, рядом тут проходили. Глядим – деревенька… Чего б не зайти? – внимательно наблюдая за реакцией языка, ответил Данил.
Реакция, надо признать, была отменной – бесхитростное лицо Федора вспыхнуло радостью:
– Так че мы тут сидим-то, ребят? Давайте в дом! Добро пожаловать!
– Погодь, – тормознул рванувшегося было встать Федора Данил. – Ты скажи сначала – деревня большая у вас?
– Да почитай дворов сто…
– Ого… А староста есть?
– А как же! Председатель имеется! Прокофьич у нас…
– А если мы на постой напросимся – как?
– А сколько вас?
– Ну, с полета будет…
– Дык… Добро пожаловать! – воскликнул Федя. – Мужики, вот новость! Обустроим вас в лучшем виде, хоть неделю живите!
– А ты лишков на себя не берешь – за председателя решать?
Федор махнул рукой с таким залихватским видом, что стало понятно – в своих словах он абсолютно уверен:
– Дык ё… Вы чё! Раз в год новые люди в деревню приходят – как не приветить?! Хоть новостя послушаем, чё в мире творится! Напоим, накормим от пуза, в баньке попарим!
– А к нашему начальнику сбегать не желаешь? – спросил Данил, ожидая, что Федя категорически откажется.
Маленькая проверочка: если откажется – значит, не доверяет. Значит – ожидает подлянки и, вполне возможно, в свою очередь может любую подлянку завернуть…
– Ачё ж… – простодушно пожал плечами аграрий. – И схожу. Вот тока Любку кликну, чтоб к председателю летела…
– Дочь?
– Угу… Только вот – далеко идти-то?
– Километра полтора…
Федор – было видно по лицу – что-то прикинул.
– Три рентгена примерно? Если ненадолго – айда. Только «хрюшку» прихвачу…
– А ты не боишься, положим, что мы твою деревеньку под корень вырежем? – задал провокационный вопрос Данил.
Федор с видом фаталиста пожал плечами:
– А смысл? Что с нас взять? И потом: хотел бы – сделал уже, так ведь? Я, гля, у вас пушки-то сурьезные… Да и одеты вы… А у нас чё – вертикалок штук пять на всю деревню, да горизонталок десятка два. Ну, разве что, у Антипыча вон, еще «калаш» сорок седьмой – и все. Не, нам с вами не тягаться… Так что – такая уж наша доля. При любом раскладе не сдюжим…
Тут он был прав. Чего уж дергаться, если расклад не в твою пользу.
– Так чё – идем?
– Не надо никуда ходить. Сиди пока, – Данил отошел в сторону, щелкнул переключателем, выходя на командирский канал. – Хасан, Добрыня на связи, прием.
– На месте, – в наушнике тут же послышался голос майора.
– Мы тут язычка взяли. Звать Федором, настроен дружелюбно. Утверждает, что в деревне примерно сотня дворов. На постой примут, ручается.
– Как с фоном?
– Жилой.
– Это радует… Как твой язык вообще?
– Да нормальный… Радуется, что новые люди в кои-то веки в деревеньку заглянули. Новости желает послушать, – бросив взгляд на Федора, ответил Данил.
– Ну, это нормально. Ладно, сделаем так… Федор этот заложником будет, передай его Думе. Но сначала пусть там пошлет кого, известить, чтоб принимали. Ты с посыльным входишь в деревню, готовишь встречу. Смотри там, что да как, малейшее подозрение – сигналь.
– Принял.
– Работай, – майор отключился.
Пока Федор с края огорода выкликал из дома Любку, Данил поднял своих, объяснив задачу, и вызвал по общему каналу Думу с группой. Успел – на то, чтоб вызвать из дома дочь, Федору понадобилось минуты три, не более. Ей оказалась та самая селянка, ползавшая в непрезентабельном виде по огороду. Получив ЦУ, она, кинув почтительный взгляд на Шрека, загребая босыми ногами траву, пошлепала через огород к дому. Данил сотоварищи двинулся за ней.
Путешествие до дома председателя заняло минут пятнадцать. Деревня была пуста – Любка объяснила это тем, что весь народ только с поля вернулся, с работ. Моются, ужинают, то да сё… Но встречающиеся все же на пути изредка люди смотрели круглыми от удивления, радостными глазами – видимо, гости деревеньку и впрямь посещали достаточно редко.
– У вас колхоз тут, что ли? – поинтересовался топающий справа от Данила Семеныч.
– Ага, он самый. Оно и легче, так-то, всем гуртом…
Дом председателя Прокофьича стоял в самом центре деревушки и формой напоминал своего хозяина – такой же низенький, приземистый, расплывшийся вширь. Сам Прокофьич сидел на лавке у калитки, стругал какую-то деревяшку. На подошедший отряд – в полной экипировке, брониках, со стволами наперевес – глянул сурово из-под седых мохнатых бровей. Будто ожидал. Махнул рукой, отпуская Любку, повернулся к бойцам.
– Ну и откель такие молодцы? Кто старшой?
– Пока я, – ответил Данил. – Мимо движемся, на север. Переночевать бы по-человечьи…
Прокофьич пожевал губами:
– «Пока» – это как?
– В километре отсюда караван стоит. Начальство – там.
– Вот пущай начальство подъезжает, с ним и поговорим… – обстоятельно ответил председатель.
– Так я докладываю?
– Докладай, докладай… – Прокофьич согласно кивнул. – Пущай прямо держат, мимо нас не пройдут. Новые люди – это хорошо. Давненько мимо нас никого не было…
Хасан, приняв доклад, ответил, что караван уже движется.
– Через пять минут будем. Ждите.
– Будет тебе начальство, Прокофьич, – Данил присел рядом с председателем на низенькую скамеечку, вытянул вперед ноги. – А ты мне расскажи-ка пока, как вы тут живете-выживаете столько-то лет…
Прокофьич отложил поделку в сторону, оглядел стоящих вокруг него бойцов.
– А вы что стоите, ребятушки? Садитесь, чай, в ногах правды нет… Как живем, спрашиваешь? Да как… Для нас, пожалуй, ничего и не изменилось, после Удару-то. Все по-прежнему.
– Как же вы с радиацией-то справились? – спросил Сашка.
– Дак нас и не задело почти, – развел руками Прокофьич. – Кому мы тут нужны, в тайге. У нас важных объектов поблизости нет и из больших городов – только Сыктывкар, да и то в сотне километров к северу. Нам разве что с осадками пару раз перепало – и того хватило. В первые годы до тридцати бэр доходило, пришлось в погребах посидеть. Помирали, конечно, люди, но не так, чтоб поголовно… К тому же, Л-1 у нас тут у многих имелись – мужики-то охотники большинство, по болотам в них, по уточке – самое милое дело ходить. Пара дозиметров была…Так и спасались.
– А питались чем?
– Запасы в закромах-то были… Сначала их подъедали, а опосля уж, через пару лет, когда и вовсе до нуля упало – огородики заново засеяли, скотинку завели, птицу… Все ж свое, на задах растет да на полях гуляет.
– Ну а одежда, обувь? По хозяйству чего… кастрюли, там, ложки-вилки? Да, наконец, патроны для ружей – где берете?
– Эвон ты завернул… Я ложки-вилки железной сколько уж лет не видал, – усмехнулся Прокофьич. – Баклуши бьем – зимой-то че еще делать? И одежонку тож сами ладим. Сами ткем, сами шьем… Ну а за патронами – в город пару раз ходили да разок караван торговый к нам забрел. Много-ль нам их нужно-то – для охоты только. Охота она ведь тоже прибыток в дом дает.
– Раз охотитесь – значит, в курсе, что и как в округе, – заметил внимательно слушающий председателя Данил – вдруг нестыковочка какая в словах мелькнет. – Так что же, дальше по дороге фон нормальный?
– Ну как сказать… Далеко не ходили, но километров тридцать еще – ниже единицы будет, точно. Дальше уж там Сыктывкар, ближе к нему повышается, ясно дело… – Прокофьич вдруг привстал, вслушиваясь – издали доносилось порыкивание моторов. – Ваши что ль?
– А чьи же…
– Ну, давайте встречать, – председатель с кряхтением поднялся. – Ох, грехи наши тяжкие… Э, Прошка! Сюда поди!
Из дома выскочил пацаненок лет десяти, босоногий, с одних штанах с лямкой через плечо. Данил пригляделся – похоже, и впрямь не соврал председатель. Штаны были явно не промышленного производства – серые, из какой-то грубой ткани. Холстина что ли…
– Проха, мотай по избам – гости к нам. Пусть бабы клуб к ночевке подготовят и пожрать чего. Все понял?
– Понял, деда, сделаю, – крикнул парнишка, срываясь с места.
– Ну, хорошо, – сказал Прокофьич, глядя в след пылящему по тропинке вдоль домов пацану. – Внучек мой, – пояснил он, отвечая на безмолвный вопрос Данила. – Батя-то его помер от радиации – эх и скверно умирал, Царствие ему небесное, – а он, значит, остался. Так вот и живем вчетвером: я, он, бабка да мамка его…
Данил, потерявший родителей и выросший практически в тех же условиях, мгновенно почувствовал себя последней сволочью. Вынюхивает тут, опасности ищет, Федора на нестыковках ловил… А селяне – такие же люди. Живут-выживают как могут, детей растят… Вот, на ночь приютить согласились. И хотя выхода-то у них и нет – но не по принуждению же принимают, с радушием. Баньку обещают, хлеб-соль… Аж противно стало от самого себя!
Шум моторов, между тем, уже порядочно приблизился и в самом начале длинной, тянущейся через всю деревню, заросшей травой улицы, показался БТР. За ним, обычным походным порядком, двигались фуры, кунги, КШМ и цистерна. Перед колонной, метрах в сорока, по обеим сторонам, шли два квадроцикла. Проскочив на скорости мимо, они лихо тормознули чуть дальше, оставляя место для каравана. Прополз бэтэр. Вслед за ним, подминая траву мощными колесами, прошли две фуры. Третья остановилась прямо напротив, фыркнув, заглох двигатель. Из хвоста колонны вырулил «Тигр», подъехал, встал, качнув пулеметом на крыше, неподалеку.
– Вот и начальство прибыло, – сказал Данил, кивая на выбирающегося из кабины Хасана.
Майор, успевший уже снять демрон и переодеться в свой официально-представительский камуфляж песочного цвета, перепоясанный ремнями, подойдя к председателю, кинул ладонь под козырек.
– Майор Хасан аль-Фаттих ибн Аббас, командир Первой Ударной бригады группировки «Береговое Братство». Вы председатель?
– Мы, мы… – ответил Прокофьич с легкой улыбкой. – Николаев Василий Прокофьевич. Давненько я военного человека не видал… Ну что ж – прошу в дом.
– Я так понимаю – договоренность уже достигнута? – проигнорировал приглашение Хасан.
Прокофьич согласно кивнул:
– А че ж… Нам разве жалко? Разместим вас в клубе – он большой, всех вместит. Технику там же оставите, рядом. Отдохнете, покушаете. Если кто хочет – в баньку проводим. Ну а завтрева и в дорожку…
– Благодарю, – коротко ответил майор. – В долгу не останемся.
– А нам ничё и не нужно, – развел руками Прокофьич. – Разве что новостями поделитесь, что да как в стране происходит – и на том спасибо.
– С этим – легко, – пообещал Хасан. – Так что, куда двигать?
– Да прямо, туточки недалече – вон, видите, вдоль улицы дом двухэтажный? – председатель указал на стоящий метрах в трехстах белый куб здания с большими зарешеченными окнами. – Вон он, клуб. Вы пока туда езжайте, располагайтесь – открыто там. Скоро народ подтянется, столы накроем, я мальчонку уже по домам услал. А я пока за наливочкой… – он, хитро сощурившись, подмигнул Данилу и, прежде чем Хасан успел его остановить, нырнул в калитку.
– Ладно, пусть идет, – махнул рукой майор, глядя ему вслед. – Может, и впрямь стоит расслабиться немного. Усугубить, так сказать… Как тебе обстановка? Как этот… Порфирьич? Шестое чувство не просыпалось?
Данил, надо сказать, испытывавший с некоторых пор какое-то смутное беспокойство, но не понимающий его причины, задумчиво помотал головой, еще раз прогоняя всю картину последних событий перед мысленным взором.
– Да вроде чисто все… Дедок приветливый, Федя, вон, тоже простой, как две копейки…
Майор пожевал губу:
– Я вот тоже думаю… И сержантик мой молчит – значит, не чует ничего. Ладно, будем считать, все в норме. В карауле сегодня твое отделение. А мы, пожалуй, расслабимся чуток. Не думаю, что селяне смогут как-то повредить вооруженной до зубов бригаде. И еще – надо бы по деревне прошвырнуться. Займись, как посты расставишь…
– Где спать будете?
– В клубе. Люди устали… Зачем ютиться в машинах, если есть возможность с комфортом отдохнуть?
– Понял. Предлагаю оружие оставить в кунгах и запереть.
– Резонно, – задумчиво пробормотал Хасан.
– Еще просьба – водилу коробочки ко мне прикомандируй на ночь.
– Все-таки подозреваешь что-то? – левая бровь Хасана поползла вверх. – Зачем такие предосторожности?
Данил пожал плечами:
– Пытаюсь подготовиться к неожиданностям, и только.
– Хорошо, водитель будет.
На том и порешили. Колонна, тронувшись, продернула вдоль улицы до клуба и компактно встала напротив. Данил предпочел бы отогнать машины за околицу, где их легче было бы охранять, но не бросать же бойцов бригады на произвол хищных селян – хотя Хасан и дал отмашку отдыхать, Данил все же допускал возможность любого поворота событий.
В клуб он не пошел – зачем? Его фронт работ определен – охрана машин, вот над ней и следовало помозговать. Караван встал исключительно неудобно – метрах в шестидесяти от клуба, посреди улицы, на пятачке, открытом со всех сторон. Машины стояли в колонну по три, чтоб не растягиваться на всю улицу и сократить охраняемый периметр. Случись конфликт – и из клуба, и из домишек, с противоположной стороны улицы, этот пятачок очень хорошо просматривается и простреливается. Тремя пулеметами, расставленными в ближайших избах, колонну можно искрошить в щепки, а вместе с ней и людей, что будут стоять в охранении. Целым останется только КШМ да БТР. Конечно, это при условии, что у селян имеются эти самые пулеметы. Но чем черт не шутит – в голове Добрынина до сих пор звенел тонкий звоночек, причины которого он так и не мог понять. И это тревожило его все больше и больше. И Сашка, вон, чего-то хмурится…
«Итак, примем за аксиому то, что пулеметы у селян все-таки есть, – размышлял он, стараясь поставить себя на место вероятного противника. – Сомнительно, что они в случае боя будут стрелять по пустым машинам – зачем тратить драгоценный боеприпас и дырявить потенциальную добычу? Председатель вроде говорил, что у них тут охотники есть, а хороший охотник так искусством скрадывания владеет, что любо-дорого… Значит, попытаются взять колонну по-тихому, а уж потом и в клуб наведаться. Получается, охранение у самой колонны ставить глупо, будем размещаться на некотором расстоянии. А у машин костры зажжем, чтоб их видно было…»
На этом и остановился. Нарезал несколько кругов вокруг каравана, вроде бы осматривая кунги, а на самом деле кося глазом по сторонам, вычисляя подходящие засидки – постепенно что-то вроде бы стало вырисовываться. Одного – Шрека, к примеру, – лучше всего оставить между машин. Все равно его трудновато будет замаскировать. А так – пусть со своим пулеметом под машинами затаится или на крыши кунгов заляжет. Поддержит огнем, если что. Счетчику нашел отличное место на дереве возле клуба – оно росло метров на семь выше крыши, давая превосходный обзор сверху. Китаец маленький, между двумя сучками идеально впишется, и среди листвы, да еще и в темноте его вообще видно не будет. Урюка – тоже не ахти какой великан – решил поселить на ночь с другой стороны от клуба, в маленьком дровяном сарайчике. Окошко есть – и ладно, пусть через него посматривает. За сарайчиком бурьян и кустарник, а еще дальше – лес. Так что могут и оттуда подобраться. Пару бы ему – но людей и без того маловато, обойдется. Профессора с Кубовичем в бэтэре оставил, противоположный от клуба край периметра держать. Поставить коробочку с той стороны к машинам вплотную – и пусть внутри затихарятся, в амбразуры поглядывают. Ну а сам с Сашкой решил устроиться на чердаке клуба. Во-первых – пятачок как на ладони, а во-вторых, если нужно посты проверить лично, то можно отлучиться, практически не оставляя колонну без наблюдения – по пожарной лестнице сполз, и все.
Сказано – сделано. Раздав по внутренней связи указания, Данил, выполняя приказ Хасана, неспешно двинулся по тропинке вдоль домов с целью легкой разведки местности. Отошел метров на сто – а сзади Санька догоняет:
– Погоди, Дан, я с тобой.
Пристроился спереди, приноравливаясь к скорости напарника.
– Ну и как тебе деревушка? – поинтересовался Данил шагов сорок спустя, пробираясь по узкой тропке и поглядывая по сторонам.
Смотреть особо было не на что. Тропка вилась вдоль разномастных домишек, и у большинства из них окна были закрыты ставнями и забиты крест-накрест – дома стояли пустыми. И – поразительная, жутковатая какая-то, неживая тишина, только собаки изредка где-то погавкивают.
Напарник пожал плечами:
– Да я разве их много видел? Обычно… Как в фильмах показывают, такая и есть. Только вот пустовато что-то…
– А предчувствий никаких не возникает?
– На счет деревушки-то? Да нет… А что – должны? – Сашка насторожился и немедленно принялся подозрительно озираться.
– Да черт его знает… Зудит что-то, – признался Данил. – А что, к чему, почему – не пойму.
Сашка вдруг, обернувшись, указал на один из таких необитаемых домишек, мимо которого они как раз проходили:
– Глянь-ка, Дан… На ворота…
Данил посмотрел, куда указывал его палец, – на воротах, в правом верхнем углу, стояла дата – 12.01.25 и – через черточку – цифра «4».
– Ну и что?
– Что за дата, зачем? И почему именно четыре?
– Номер дома? – предположил Данил.
– Нет, не номер. На предыдущих двух такая же цифра стояла, только день различался. А до этого две пятерки попались и год другой – двадцать девятый.
– Тогда, может быть, количество умерших в доме? И дата смерти…
– Что же – сразу в один день умерли, все десять человек?
– Да кто их тут разберет? Может, у них эпидемия была! Тебе-то какая разница?
– Просто странно, зачем необитаемые дома нумеровать и дату ставить… Ого, глянь, вон на том вообще десятка стоит, – Сашка указал дом, стоящий самым последним, практически на околице. – Смотри-ка – и над дверью написано что-то…
Дошли до околицы, остановились, оглядывая дом с цифрой «10» на воротах. Над железной дверью в кирпичном заборе, изогнувшись дугой, были жирно намалеваны слова: «Таков Жребий». Громадный домина, двухэтажный, и даже состояние еще неплохое, будто хозяева совсем недавно его покинули. Все окна – и на первом, и на втором, и в мансарде – так же заколочены крест-накрест толстыми досками. Эти кресты нагоняли тоску – жили люди, а теперь их нет, просто ушли или умерли – кто знает? А теперь вот и дом постепенно умирает…
Постояли около дома, поглядели…
– Вот теперь мне деревенька тоже не нравится… – пробормотал Сашка.
– Ладно. Что-то мы далековато ушли, окраина уже… Вернемся? – спросил Данил.
Сашка задумчиво жевал нижнюю губу:
– Знаешь, Дан, ты иди, а я чуток попозже подойду Поброжу тут, огляжусь…
– Похоже, подозрительность – это заразно, – усмехнулся Добрынин. – Ладно, как знаешь. Связь есть, если что. Не пропадай, будь на канале.
Разошлись.
Пока Данил шел назад, – стемнело, в окошках некоторых домишек замерцал призрачный свет лучин. Место стоянки каравана было видно издалека – по периметру вокруг горело несколько костров. Рядом с каждым, согласно его приказу, был свален запас и мелкого хвороста и бревнышек посерьезнее. Проверив посты и убедившись, что бойцы уже давно на местах, Данил захватил из кунга фонарь-жужжалку и отправился осваивать чердак.

Гулянка в клубе шла нешуточная. Весь первый этаж – большой актовый зал со сценой – очистили от стоявших здесь ранее кресел, сдвинув их к стенам, и посредине теперь стоял длиннющий, от стены до стены, накрытый разномастными скатертями помост, на сооружение которого, похоже, ушли все столы из соседних домишек. Над помостом висело несколько ламп, запитанных от аккумуляторов грузовиков. Бойцы ужинали – мисок, блюд, тарелок, плошек, чугунков и крынок стояло здесь видимо-невидимо. Кроме того, среди всего этого великолепия Данил разглядел несколько здоровенных бутылей с мутной жидкостью – самогон. Усмехнулся сам себе – селяне явно были очень рады пришедшему в деревушку каравану и спешили продемонстрировать радушие и гостеприимство. За столами вперемешку сидели бойцы бригады и деревенские жители и, похоже, на грудь была принята уже не одна стопка и даже не две – шум стоял оглушительный. Во главе стола восседал, размахивая нехилым шматом мяса, майор. Морда красная, масляная. Еще б не замаслится, когда вокруг две хорошенькие селяночки вертятся, жидкости мутной в стаканчик подливают…
Заметив Данила, Хасан махнул рукой.
– Как дела, Добрыня? – раздался в наушнике его слегка заплетающийся голос. – Караулы стоят?
– Стоят, все в норме.
– Ну, нормально… Если чё – я… ик… на связи… Присоединиться не приглашаю, вам позже пожрать принесут. У местных хозяек мясо – объеденье. Сладковатое такое – они его в каком-то своем фирменном соусе готовят. Пальчики… ик… оближешь…
На чердак пришлось лезть по пожарной лестнице – люк со второго этажа был закрыт на здоровенный висячий замок, и сторож клуба, сколько ни копался, так и не смог найти ключ, хотя замок выглядел как новенький.
– Что ж ты – замок новый, а ключ потерял, – укорил его Данил.
– К утру найдем, ништо, не потерялся, – шаря по карманам, ответил сторож. – Утрясь можно будет здесь спускаться, а щас извиняй – по пожарной лестнице лезь. Ниче, крепкая она, выдюжит…
Что ж, по пожарной – так по пожарной. Лестница поскрипывала, но скобы, слава Богу, выдержали немалый вес, и Добрынин без происшествий забрался на крышу. Пролез через слуховое окно на чердак, пожужжал фонариком, обвел вокруг ярким голубым лучом – пусто. Лишь в дальнем углу виднелось скопище какого-то хлама, в остальном же чердак, если не считать застарелого голубиного помета, сиял первозданной пустотой. Данил, расположившись у окна, снял со спины «винторез», приложился, оглядывая в прицел караван. Как он и предполагал, видимость ниже среднего, но уж лучше такая, чем совсем никакой. Освещенное пространство вокруг костров еще более-менее просматривается, а вот шагов на пять в сторону – уже серая мгла. Так он до сих пор ночным прицелом для своей винтовки и не обзавелся, а давно бы пора. ВСС у него лет шесть уже, а НСПУМ все никак не соберется прикупить, хотя в проходящих караванах эта вещица попадается порой…
Мысли его вдруг оборвало пыхтение в наушнике.
– Дан, ответь, – по личному каналу на него выходил Сашка. – Ты где?
– Давай на чердак ползи, я уже тут, – отозвался Данил. – Только не через клуб, а по пожарной лестнице справа.
– А что так?
– Да сторож, собака, ключ от люка потерял.
– Ну-ну…
Спустя пару минут по крыше загрохотало – лез Санька.
– Ну, нарыл чего-нибудь? – спросил Добрынин, едва напарник с кряхтением забрался через окошко и, отряхиваясь, встал рядом с ним.
– Да чисто вроде…
– А зудеть не перестало?
– Нет, – мрачно ответил Санька, выглядывая в окно. – Не знаю… Вертится что-то совсем рядом, а ухватить не могу.
– Та же ерунда. Ладно, не акцентируй. Подсознание само разберется.
– Только бы не припоздало оно со своими выводами, – проворчал Санька. – И – гадство какое! – спокойно все вокруг, вот ведь чего! В клубе гульбан, Хасан тоже за воротник заложил, бойцы вообще скоро до кондиции дойдут – расслабились, а у меня – мандраж, как в тот раз, когда миксера впервые увидели. Че за хня…
Данил промолчал – сам испытывал это чувство с тех пор, как в деревеньку вошли. Потому и ловил Прокофича да Федю на нестыковках…
– Тут ведь вот еще что… – помолчав пару минут, промолвил Сашка. – Я на днях подметил кой-чего в разговоре…
– Конкретнее.
Напарник помолчал немного, видимо, подбирая слова, а затем произвел манипуляции, немного удивившие Данила – вынул из подсумка радиостанцию, отключил, вытащил из гнезда штекер головной гарнитуры, смотал провод. Знаками показал, что не помешало бы, если б старший товарищ последовал его примеру. Данил, полный недоумения, подчинился. Заинтересовало – что же такое хочет сказать друг, если прослушки боится. Конечно, отключение радиостанции еще не гарантирует от прослушки, но даже такая мера показалась Данилу паранойей.
Убедившись, что друг сделал то же, что и он, Санька забрал у него и радиостанцию и гарнитуру, тщательно завернув в какую-то тряпку, засунул в подсумок и отнес в дальний угол чердака.
– Теперь слушай, – вернувшись, вполголоса заговорил он. – Помнишь, несколько дней назад Урюк с Профом детьми хвалились?
– Сань…
– Да знаю я, что не любишь ты эту тему. Потерпи. Вот тебе в тот раз это и помешало косяк подметить, а у меня все в норме с детьми, поэтому я меж ушей не пропустил. Помнишь, чем второй сын Профа занимается? Кто у него начальник?
Данил задумался, припоминая.
– Так, э-э-э… Твердохлебников?
– Не Твердохлебников, а Твердохлеб, и не второй сын, а первый под ним ходит. А второй – в штабе сидит. И начальником у него команч Братства – Тарантул…
– И чего?
– Тарантул, Дань… – многозначительно повторил Сашка.
Данил несколько секунд таращился на напарника, а потом рассмеялся. Весело, от всей души.
– Намек понял… да только перегнул ты палку, дружище! На Паука намекаешь?
– Ну… Тела ведь так и не нашли.
– Паранойя, Саня, чистейшей воды. Как мог тот урод забраться без нормального защитного костюма, да по светящейся в полторы тысячи рентген местности в такую даль?!
– В какую даль? Разве мы знаем, где у этого Братства база? Может, за соседним холмом! Ведь не известно вообще ничего! Даже странно, почему с ними связались…
– Ничего странного, – пожал плечами Данил. – Жрать-то надо где-то искать. Мы ведь уже говорили об этом. Перед самым выездом – помнишь? Родионыч провел переговоры с Хасаном, все обдумал и на обсуждение выставил. А уж народ потом сам решал.
– Помню… Но все же странно… Приходит человек и говорит: идем со мной, там столько вкусного, – гнусавым голосом, подражая птице из мультфильма, пробормотал Санька. – И все послушно, как овцы за бараном-провокатором – на бойню…
– Ай-ай-ай, – усмехаясь, покачал головой Данил. – С чего бы это? Раньше, вроде, доверял Хасану, а как про Тарантула услыхал – все? Забери свои игрушки и не писай в мой горшок?..
Санька молчал, сопел только.
– Тебе Тарантул покоя не дает, вот что, – продолжал Данил. – Но я тебе так скажу – это ты уже через край хватанул. Так можно заподозрить каждого с похожей погонялой или фамилией, даже если он на противоположном конце шарика находится…
Сашка, все еще хмурясь, развел руками:
– Мое дело доложить…
– Забудь. Тот Паук давным-давно сдох и сгнил. Туда и дорога.
– Ну, тогда закрыли тему.
– Закрыли, – согласился Данил. – А теперь давай-ка так с тобой поступим… Я прилягу на часок, вздремну, а ты пока покарауль. Потом посты проверим, и тогда уж ты приляжешь. Радиостанцию-то верни…

Вздремнуть, однако, не получилось – не дали мысли. Лежа на груде хлама в дальнем углу, Данил размышлял над Сашкиными словами. Можно ли допустить такое… чудо – ну а как иначе это назвать? – что Паук вопреки всему – выжил? Честно сказать – маловероятно. Когда его выгнали, на поверхности светимость была за тысячу рентген – дед рассказывал. Даже демрон – двойной, не однослойный! – такое излучение долго не удержит. А Паук ушел в обыкновенном ОЗК, в котором при таком фоне меньше чем через час смертельную дозу схлопочешь, а через полтора-два – сгоришь заживо. Правда, ему вроде бы аптечку выдали, а в каждой аптечке упаковка «бэхи» лежит, но и протектор при таком фоне – не панацея. Ну, прошел бы он километра три за это время, ну пять. Да пусть десять – что изменилось бы? Вокруг на сотни километров такая же радиоактивная пустыня. Даже такие вот пятна, в которой стоит эта деревенька, тогда на всей территории Среднего Поволжья вряд ли были. И не спрятаться нигде, не укрыться – везде радиация достанет. Так что глупости все это, выдумки. Наверняка упал где-нибудь этот выродок под кустиком и скончался в жутких мучениях. А может – сожрал кто. Хотя нет, живности хищной тогда еще на поверхности не водилось – всего-то полгода с Начала прошло. Живность – она потом появилась.
«Живность, живность, – мозг, зацепившись за это простое, но почему-то заинтересовавшее его слово, начал вдруг мусолить его, не желая упускать из виду. – Живность, живность… Ах ты, мать твою! Живность!!!»
Он подскочил, ударившись лбом о торчащую потолочную балку – мозг наконец ответил на вопрос, что же не так было в гостеприимной деревушке.
– Саня!
Силуэт напарника, маячивший на фоне окна, вздрогнул от неожиданности.
– Фу-у-у– Напугал! Чего орешь?!
Вместо ответа Данил перещелкнул передатчик на командирский канал.
– Хасан, Добрыня на связи! Прием!
Тишина.
– Майор, мать твою! Добрыня на связи! Ответь!
Тот же результат. Сашка, уже поняв, что старший товарищ что-то сообразил, щелкал предохранителем своего калаша.
– Так, Саня, аврал, – Данил подскочив к окошку, выглянул наружу.
– Что не так? – коротко спросил друг.
– Скотины-то в деревне нет? Нет! А председатель что говорил?
Сашка, задумавшись на секунду, хлопнул себя по лбу.
– Точно! Ни «му», ни «кукареку»! И лепех коровьих нет! Вот почему тишина-то такая жуткая!
– А бойцы мясцо жуют – и много, на всю бригаду хватило, на полсотни здоровых мужиков! Сладкое мясо, в соусе…
– Едрить ту Люсю… – Сашкины глаза аж округлились от растерянности. – Человечина?
– Вот тебе и цифирки на воротах… Тут четверых сожрали, там пятерых… А в том, большом доме, вообще десятерых умяли – пир горой, наверное, стоял! И дата – когда…
– Что делать?
– Да чего – бойцов выручать и мотать отсюда, пока не сожрали! – Данил помолчал немного, прикидывая. – Порядок действий такой. Сидишь тут, смотришь усиленно за караваном, иногда на люк с этажа поглядывай – думается мне, что сторож гораздо раньше утра ключик найдет. Если кто чужой к машинам подойдет – работай по нему на поражение!
– Понял, сделаю…
– Давай, – Данил пригнулся, выбираясь из окна и одновременно переходя на внутренний канал отделения. – Бойцы, внимание! Как меня слышите?
– Счетчик на связи, – тут же отозвался китаец. – Вижу тебя. Куда ползем?
– Шрек на связи, – послышался могучий грудной бас Лехи.
– Коробочка тут. У нас нормально, – вышел на связь Кубович. – Пару минут назад хворосту подбросить выходил. Тишина вокруг.
– Всем внимание! Осмотреться! – Данил, шустро перебирая руками, уже спускался по пожарной лестнице. – Ван, прикрой! Урюк, на связи?
Ахмед молчал.
– Начинается, – Данил чертыхнулся. – Всем по местам сидеть, по сторонам в оба глаза! Ван – прикрывай, пока видишь!
«Ван, конечно, долго страховать не сможет, но хоть первые мгновения, когда по лестнице ползу. Спина открыта – эх и поганое же чувство… Так и кажется, что из окружающей тьмы десятка два стволов смотрят. Как вдарят разом… Хорошо броню не поленился натянуть!»
Спрыгнув с лестницы, Данил, пригнувшись и озираясь по сторонам, шмыгнул к задней части клуба. Идти мимо парадного – ищите дураков. Пятачок освещен, заполучить пулю проще простого.
Замерев на пару минут на углу, поджидая, когда глаза привыкнут к темноте, прислушался. Ветерок в кронах шумит, и только. В остальном – тишь да гладь. Дождавшись, когда сквозь темень проступили силуэты окружающих предметов, Данил завернул за угол. Сараюшка, в которой должен был неусыпно бдить Урюк, торчала метрах в сорока прямо по курсу. Пространство не сказать чтоб открытое – за клубом пышно разросся какой-то кустарник – не сильно заросшее. К тому же ползти по кустарнику не хотелось – нарвешься еще на о дуван или на сирень… Придется по открытому идти.
Прижавшись спиной к стене клуба и прячась в тени росшего неподалеку деревца, Данил, поводя из стороны в сторону стволом «винтореза», просидел минут пять. Все органы чувств работали на полную, подмечая и фиксируя каждое движение, каждый звук, фильтруя их на опасные и безопасные, и раскладывая в соответствующие отделы памяти. Наконец, убедившись, что на подходах к сараюшке стоит могильная тишина, он двинулся вперед… и тотчас же из окошка грохнул выстрел. Точное попадание – прямо в броник! Стрелок, видимо, побоявшись промахнуться в темноте, стреляя в голову, решил перестраховаться и пульнул прямо в центр движущейся тени. Данил упал на колено, едва не выронив винтовку, – ощущение было такое, будто в грудь, напрочь выбив воздух, с размаху саданули кувалдой – но тут же вскочил и, подстегиваемый адреналином, не обращая внимания на боль, бросился вперед – быстрее, как можно быстрее, пока стрелок не успел перезарядить ружье! Стрелять в ответ нельзя – кто знает, как там Ахмед? Вполне возможно, что его поставили перед окном, используя тело как живой щит и потому об огнестреле пока следовало забыть.
За те несколько мгновений, что он пересекал открытое пространство, тело успело перевооружиться – «винторез» оказался за спиной, взамен в правой руке возникла лопатка, а в левой – нож. Два удара сердца – и он у сарая. Толчок – правая нога уходит вперед, вынося в ударе все сто десять килограммов боевой массы плюс снаряга… Хлипкая дверь улетела внутрь, кого-то ударив по пути – в темноте матерно заголосили. Данил в боковом перекате влетел в сарай – над головой долбанул еще один выстрел – и, уловив краем глаза отделившуюся от стены тень, с силой ударил лопаткой снизу вверх в область паха. Тень коротко вякнула, заваливаясь вперед. Данил развернулся и атаковал второго противника, силуэт которого маячил у окна, – спружинил ногами, присев, пропустил над головой размашистый удар прикладом, подскочил и от души врезал недругу коленом промеж ног, в самую уязвимую и потому самую многострадальную часть мужского организма. Недруга скрючило, и Добрынин, воспользовавшись этим, добил локтем по затылку, ломая шейные позвонки. Тут же перекатом ушел вправо, вскидывая лопатку, буде придется ее метнуть… однако на этом штурм и закончился – активных перемещений внутри сарая больше не наблюдалось, да и по углам никто не прятался.
В луче света новости оказались утешительными – один из засевших в засаде аборигенов уже отдал богу душу, а второй, скорчившись на земле и прижав обе руки к промежности, как раз собирался приступить к этому ответственнейшему занятию. Рядом с ним брошенное сиротливо лежало его оружие. Подняв его и повертев в руках, Данил аж хрюкнул от удивления – итальянский помповый «Фабарм», боевой дробовик! Приклад с пистолетной рукоятью, наствольный кожух, насадка для удлинения магазина, ДТК – полный фарш, короче. Ни хрена себе бедные селяне! Ну, Федя, ну артист… А ну-ка, что там у другого? Оружие второго лежало тут же – тоже дробовик, но чуть попроще, помповый «Бекас». Оно и правильно – для боя накоротке самое то, только вот картечью надо было заряжать, а не пулей. Тогда гарантированно завалили бы… Данил, представив, что осталось бы от его головы, окажись он в облаке картечи, выругался, и от души пнул мертвое тело грабителя. И ведь заметили, собаки, когда он у стены сидел, – а пасли, до самого последнего момента пасли, чтоб наверняка. Хотя и пулей тоже хорошо прилетело… Он поморщился, чувствуя, как печет левую сторону груди. Вдохнул осторожно, пытаясь выяснить, целы ли ребра… Резкой боли вроде бы не наблюдалось. И ведь не прощупаешь через броник, а снимать некогда! Оставалось надеяться, что обошлось ушибом.
Повесив оба дробовика на плечо – хорошие стволы всегда пригодятся – он обшарил селян на предмет патронов. Нашел немного пулевых в патронташе – и только. Пренебрежительно фыркнув – воины, блин! Шагнул в дальний темный угол – и тут же наткнулся ногой на что-то мягкое…
Ахмед лежал связанный по рукам и ногам, и под ним уже изрядно натекло – горло было располосовано от уха до уха в кошмарной кровавой улыбке. Рядом валялась «Гроза» – аборигены, вероятно, не успели разобраться в устройстве автомата. Оно и к лучшему. Вылови он с такого расстояния в грудь пулю девятого боевого калибра вместо двенадцатого охотничьего – лежал бы перед сараюшкой и уже даже пузыри не пускал.
Данил нажал тангенту, выходя на внутренний канал отделения.
– Внимание на местах, ребята! Осмотреться! Есть контакт. Ахмед двухсотый… – в ухе раздался отборный мат Профессора и Кубовича. – Кроме него, еще один «двухсотый» абориген, и один доходит.
– Допросить успеешь?
– Попробую. Подстрахуйте коробочкой, не хватало еще гранату в окно заполучить, – Данил погасил фонарь и выглянул из окна, оглядывая территорию на предмет подкрадывающихся аборигенов.
– Сделаем.
С улицы послышался рев, и в сарае резко посветлело. Прожектор бил не только в окно, но и в щели между досками – достаточно для того, чтобы осветить все пространство внутри. И наверняка снаружи, через щели, его фигура видна как на ладони…
– Фары уберите! – зарычал Данил, падая на пол.
Освещенная зона сместилась в сторону, и в сарае резко потемнело.
Данил подполз к учащенно дышащему и пускающему кровавые пузыри селянину, вытащил шприц, вкатил противошоковую, адреналин – чтоб хотя бы минут пятнадцать еще продержался – и достал нож с коротким лезвием.
– Ну что, ублюдок, поговорим?
Спустя несколько минут, которые для аборигена превратились в вечность, полную боли, Добрынин уже знал все. Селяне действительно были людоедами – а чем еще прикажете пропитаться, если после Начала на много километров вокруг из живности остались только одни собаки? Прокофьич не соврал, говоря что в деревеньке большинство жителей были охотниками. Вот только охотились они не на животных. Какое там зверье, все зверье либо повымерло, либо ушло из этих мест, в глубь лесов к чистым землям. И скотины в деревушке тоже не осталось – корову, спасая от радиации, в погреб не загонишь, а свинья столько жрет, что не напасешься на нее. Так и погибла вся живность, даже на развод не осталось. Поначалу, когда обнаружилось такое катастрофическое положение с мясным продовольствием, сильно не тревожились – нет мяса и ладно, хлебом да картошкой проживем. Однако – не получилось. Протравленная земля рожала мало, на все селение не хватало. Первый урожай, снятый по осени, подъели к середине зимы – и разразился жесточайший голод. Раньше в аналогичных ситуациях целыми семьями снимались и уходили на заработки – а что теперь, когда вокруг смерть? Селение оказалось в тупике, впереди уже маячил призрак тощей старухи с косой – и тут вдруг как-то выяснилось, что у одного из жителей деревни погреб заполнен припасами почти до краев! Пытались получить еду мирным путем, но мужик заартачился, заперся в доме, начал палить из ружья, пристрелил двоих человек… Народ, озверев, разметал избу несчастного по бревнышку. Селянин и семья его были убиты, но хоронить их дальновидный председатель категорически запретил – велел вырыть яму, заполнить ее льдом и положить тела туда. До поры до времени. Народ и не возражал – большинство не понимало, к чему такое указание, а те, кто оказался умнее и смекнул, – промолчали. И запасливый Прокофьич оказался прав. Когда по весне погреб был выметен подчистую, и люди опять готовились потуже затянуть пояса, – вспомнили про мороженое мясо, дожидавшегося своего часа на огороде председателя… Почти полтонны, а в деревне опять голод… Кто устоит?
Начало было положено.
В последующие несколько лет была съедена половина населения деревушки. Урожай по-прежнему был плох, сколько бы его ни растягивали, заканчивался к середине зимы – и тогда в дело вступал Жребий. Люди собирались в самом большом доме на окраине села, хозяев которого сожрали еще в самом начале, и тянули соломинки, выбирая – кто будет следующим. Орущего благим матом, вырывающегося человека – а то и двух-трех – резали тут же, как барана. Сдирали кожу, потрошили, разделывали, раздавая по дворам – и каждый, возвращаясь домой с кусками парящего на морозе свежего мяса, молился, чтобы следующим стал не он…
Но вот, спустя несколько бесплодных лет, земля, наконец, восстановила свои силы. Урожай был так богат, что его хватило на полторы зимы. Люди вздохнули с облегчением – кошмар, казалось, позади… однако – не тут-то было. Зверь, отведавший человеческого мяса, никогда не забудет этого. То же стало и с людьми – они вошли во вкус, а может быть, под влиянием радиации перестроился обмен веществ, но факт оставался фактом – селянам теперь хотя бы изредка, необходим был кусок свежего человечьего мяса. И тогда началась охота. Убивали и ели всех – забредших на огонек путников, захваченных в плен в соседних селениях и даже проходящие мимо караваны. Техника была отработана до мелочей – тепло и радушие, доступные селянки, обильная еда и самогон со снотворным – и вот уже очередная жертва висит на вертеле в большом камине в доме на окраине. В деревушку пришла сытость, довольствие и богатство – награбленное с караванов делилось поровну на всех, а их прошло за все эти годы не один и не два. И теперь отделению противостояли не бедные охотники с двустволками, а матерые грабители-мародеры, вооруженные настоящим боевым стрелковым оружием…
Ночную тишину внезапно вспорола короткая очередь из пулемета. Данил вскочил, прислушиваясь… Секунда ожидания – и еще одна. И сразу же в ответ – резкие ружейные выстрелы. Один, второй, третий. Короткий перерыв, дуплет и несколько автоматных очередей. В наушнике раздался рык Лехи, а вслед за ним – еще две короткие очереди «Печенега».
– Шрек, что у тебя?!
– Контакт! – рявкнул тот. – Вдоль улицы… У них автоматы!
БА-БАХ – винтовка Счетчика…
– Ли!
– С юга подходят несколько групп, – раздался в наушнике пыхтящий голос китайца. – Меняю позицию, ухожу на крышу!
Данил вскочил на ноги.
– Семеныч – туда!
– Работаем!
БТР взревел, разворачиваясь, и рванул напрямую через кусты. Данил выскользнул из сарая и, огибая здание с другой стороны, побежал к каравану.
Пулеметные очереди теперь грохотали, не переставая, и через мгновение к ним присоединился раскатистый лай автоматической пушки БТР. Данил добежал до угла, присел, выглянул – коробочка двигалась с южной стороны, стреляя куда-то в темноту в том направлении, откуда пришел караван. Туда же, лежа на крыше одного из кунгов, палил и Леха.
– Обозначьте цель! – заорал в микрофон Данил.
КПВТ на башне качнулся, и во тьму улетело несколько длинных стремительных полос. С той стороны сразу же раздался душераздирающий вопль – попал. Насколько можно было судить, трассеры ушли по левой стороне улицы. Данил прицелился, ругнувшись еще раз по поводу НСПУМ – но во тьме шевелились лишь неясные тени. Опустил «винторез», собираясь сменить позицию поближе к каравану, дернулся из-за угла… и тут же, чертыхнувшись, попятился назад – с парадного входа по одному, крадучись, выбирался целый косяк вооруженных «калашами» аборигенов.
«Неглупо придумано. Тактики, мать вашу! – зло усмехнулся Данил, выглядывая из-за угла и пересчитывая людоедов. – Шесть, семь, восемь… По одному направлению отвлекли – а с тыла заходят… Девять, десять… Ну, держитесь, суки!»
Аборигены тем временем залегли, поползли по-пластунски к машинам. На открытой площадке в свете костров да с такого близкого расстояния Данилу их фигуры были видны лучше некуда. А Сашке с крыши – и подавно…
– Саня, вниз смотришь?
– Какой низ! – тут же отозвался напарник. – К нам через люк как крысы лезут! Еле отбились с Ваном! Троих точно положили, а внизу их еще больше!
– Лады, держитесь! Внимательно там, может, у них и гранаты есть… Пока без вас обойдусь.
Он выглянул из-за угла еще раз, прикидывая, не кидануть ли эфку… Нет, расстояние слишком мало даже для эргедешки, своих посечет… Ладно… Прицелился, нашаривая голову самого первого селянина риской механического прицела. Винторез дернулся, тихонько лязгая затвором – и голова аборигена взорвалась кровавыми брызгами. Остальные тут же остановились, завертелись на месте, не понимая, откуда стреляют. Еще двумя выстрелами Данил сократил численность людоедов до семи и только после этого селяне заметили стрелка. Затрещали очереди, от кирпичной стены во все стороны полетело крошево осколков, но Данила за ним уже не было – пригибаясь, он обходил клуб, заходя с другой стороны.
– Шрек, глянь на восемь часов! Да осторожней, сильно шею не тяни, в лоб словишь! Гости на пятачке между клубом и машинами!
Спустя мгновение раздалось две длинных очереди – Шрек косил наверняка, наповал.
– Чисто.
– Броня, как у вас?
– Отходят, – послышалось в наушнике. Говорил Кубович. – Пять двухсотых у них. А трехсотых вообще не считал.
– Где Профессор?
– За уником в кунг полез.
– Саня, вы как?
– Пока замерли. Шебуршатся…
Данил, обогнув клуб, присел под деревом, на котором не так давно куковал снайпером Ван, огляделся. Коробочка, двигая изредка башней, стояла на том же месте, с южной стороны каравана. В сотне метров, на краю улицы, в свете ее фар Данил разглядел несколько лежащих в разных позах тел. «Скрытно хотели пролезть, не получилось…» На пятачке между клубом и колонной тел тоже имелось в избытке – три отработанные им самим и семеро Шрека. Костры догорали, отбрасывая красноватые отблески, в их свете казалось, что мертвые шевелятся, пытаясь подняться…
– Кубыч – сидишь в коробочке. Твоя задача – периметр, – принялся раздавать задачи Данил. – Саня, Ли, не дергайтесь, будьте на месте. Шрек – внимание на клуб, если полезет кто, – добивай. Семеныч?
– Выхожу…
Дверь одного из кунгов распахнулась, и на землю спрыгнуло чудовище…
Добрынин, хоть и знал, что это Проф в унике, все же напрягся – было от чего. Мощные грудные и дельтоиды, толстые оковалки рук и ног, гигантские, словно подпирающие с боков шею, трапеции… невероятные ноги, особенно похожие на два дирижабля икры… Даже небольшой животик Профессора исчез, затянутый в рубленые кубики искусственного пресса.
– Ну и здоров же ты в своем костюме, Проф, – раздался в наушнике голос Сашки. – Халк, да и только…
– Ну, положим, не здоровее нашего Шрека будет, – усмехнулся Данил.
Гигант помахал рукой с крыши кунга, в наушнике раздалось его самодовольное хмыканье.
– Да помню я, помню, как он меня за шиворот-то поднял, – буркнул Профессор. – Ничего, может, как-нибудь поборемся… Давай, командир, режь задачу.
– Ты самый непробиваемый, местность вокруг – твоя. Далеко не лезь, ближайшие домишки осмотри, дворы и улицу метров на сто. Доложишь.
– Сделаю, – кивнул Профессор.
– Саня – я поднимаюсь. Внимательнее, не обстреляйте.
– Ждем, – тут же последовал ответ. – Учти – трое под нами, если не больше.
Лезть в дверь Добрынин не стал – махнул через окно с торца клуба, благо решетки здесь почему-то не было. Забрался осторожно, стараясь не загреметь жестью подоконника, присел, осматриваясь, доставая пистолет и переводя его в автоматический режим. Маленькая, пустая, пыльная комнатушка, через распахнутую дверь виден общий зал. А в зале – картина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», репродукцию которой он видел как-то в одном из журналов в библиотеке. С той лишь разницей, что на картине казаки живехоньки и письмо вовсю строчат, а тут, похоже, уже дописали, по поводу завершения сего достойного дела вусмерть перепились, и лежат теперь в самых живописных позах. Один – сидя за столом – мордой в салате, причем руки свисают куда-то под стол, и тело опирается лишь на лицо. Другой, наоборот, только ногами на столе, а сам на полу в расхристанной позе. Третий вообще на лавке животом лежит, ноги по одну сторону – голова с руками по другую… Данил осторожно выбрался из комнатушки, осмотрел зал на предмет воинствующих аборигенов и, удерживая под контролем лестницу на второй этаж, подобрался к лежащему навзничь Хасану. Пощупал шею – под кожей четко прощупывались равномерные удары пульса. «Не соврал язык, – отлегло от сердца. – Да и то… Какой смысл столько народа разом валить – холодильников нет, мясо испортится…»
Поднялся и, осторожно ступая, переместился к лестнице. Остановился, прислушиваясь – со второго этажа и впрямь доносилось шебуршание, скрипы, тихие голоса…
– Саня, вы как? – вполголоса пробормотал Данил в микрофон.
– Сидим на месте.
– Сидите. Я иду.
Выдав ЦУ, он, держа «Пернач» наизготовку, начал подниматься. Первые несколько шагов все шло гладко, и Данил уже надеялся застать противника врасплох, – однако не тут-то было. Очередная ступенька на середине лестницы вдруг предательски скрипнула, выдавая его с головой, шорохи наверху мгновенно стихли, и в дверной проем высунулась бородатая голова. Данил поймал на мушку переносицу аборигена и выжал спуск. Грохнула очередь, голова мгновенно исчезла, как и не было, о попадании свидетельствовали лишь брызги крови и серого мозгового вещества на косяке. Наверху заорали в несколько голосов, оглушительно ударили автоматные очереди, от дверного косяка во все стороны брызнула щепа – стреляли, похоже, с испугу и наугад. Данил рванул вверх по лестнице, на ходу отмечая, что коридор уходит только вправо – с левой стороны от двери шла глухая стена. В три гигантских шага преодолев оставшееся расстояние, он в развороте мягко завалился на спину и, мощно толкнувшись ногами от выступающего порога, заскользил спиной по полу коридора. Первого мужика свалил сразу же, попав прямо в голову. Второй, видимо, ухватив краем глаза движение, вскинулся, поспешно выстрелил короткой очередью – целился он на уровень груди, и потому пули прошли мимо, ударив в стену. В ответ получил две пули в живот, выронил автомат и, скорчившись, тихонько ойкая, завалился боком на пол. Третий абориген, стоящий дальше всех по коридору, возле окна и судорожно пихающий в помповый дробовик патроны, развязки дожидаться не стал – заорал, отбросил ружье и кинулся к окну. Мелькнули пятки – Данил даже среагировать не успел – и он исчез на улице. Снаружи тут же раздалась короткая очередь из «Печенега» и захлебывающийся вопль.
Добрынин поднялся, шаря стволом по сторонам, контролируя дверные проемы трех выходящих в коридор комнат. Тишина, только мужик с пулями в животе хрипит. Доходит.  Проверил все три комнаты – чисто.
– Саня! Ван! Чисто!
На чердаке послышалась возня, и в люк сунулась голова китайца.
– Всех?
– Всех.
– А мы, видишь, – троих завалили, – Ли, спускаясь, кивнул на тела, в изломанных позах лежащие под лестницей. – Сунулись – ну мы их в два ствола и… Хорошо – гранат не было у них.
Следом за китайцем спустился Сашка. Осмотрелся, покачал головой:
– Мамаево побоище…
– Точно, – кивнул Данил, перезаряжаясь. – А внизу другая картина, полюбуйтесь.
Сашка выглянул в проем.
– Мертвы?
– Живые, спят. В самогон дрянь какую-то подсыпали…
– Что дальше?
– Оборону держать. Суетиться не будем – куда мы на ночь глядя пойдем? Танков-пушек у селян нет – я с языком в сараюшке поговорил. Ребята проснутся – а там поглядим.
Расположились так. Слева от клуба, с той стороны, откуда аборигены уже пытались подойти, в охранение Данил поставил БТР. Коробочка иногда двигалась, захватывая не только южную, но и западную часть периметра – здесь находились несколько домов с заколоченными окнами, но сбрасывать со счетов эту сторону не следовало. Прожектор БТР бил длинным ярким лучом, разгоняя тьму метров на триста перед собой, и сидящий внутри Кубович иногда гасил свет и осматривал местность в ПНВ и тепловизор.
Противоположную сторону держал Профессор. В своем унике даже и с отключенным энергопитанием – Семеныч трясся над зарядом батарей, как Кощей над златом, – он был трудной мишенью для людоедов. Засел он на чердаке заколоченного дома, стоящего слева от клуба, устроив там наблюдательный пункт и держал связь, каждые пять минут выходя с докладом по общему каналу.
Сашку и Ли Добрынин отправил назад на чердак. Костры, сытно накормленные дровами, вновь горели ярким веселым огнем, и благодаря этому сверху отлично просматривался и простреливался не только пятачок перед клубом, но и вся улица до домов на противоположной стороне.
Сам же Данил, взяв за компанию Шрека, обосновался в общем зале – сладко дрыхнущих бойцов необходимо было охранять в первую очередь.
За ночь аборигены сделали еще три попытки. Со стороны БТР больше не лезли – дураков идти в атаку на крупнокалиберный пулемет и пушку нет. Первый раз подошли с тыльной части клуба. Вариант интересный, но именно его Данил предусмотрел в первую очередь, сажая Семеныча на крышу соседнего дома – уж очень заманчиво было подойти скрытно и ударить внезапно. Доклад последовал, едва только первая группа селян выбрались из кустов, штурмуя пустой сарайчик. Окон с тыльной стороны у клуба не было, зато в ту сторону смотрело второе окошко с чердака. Ван, недолго думая, запулил вниз две «эфки», а Профессор поддержал фланговым огнем из «Миними». Потеряв шестерых человек, аборигены отошли. Пока они перегруппировывались, Семеныч проник в сарайчик и вынес оттуда тело Ахмеда. Боевого товарища – а также его оружие и экипировку – не следовало оставлять врагу. Тело положили в общем зале на стол, и Данил с общего согласия снял с его разгрузки весь боезапас девятого калибра, скинув Сашке ПАБ-9, а себе оставив четыре десятка СП-5.
Вторая атака захлебнулась в самом начале. Под утро, когда на востоке только-только наметилась светлеющая полоса, Кубович, делая круговой осмотр местности в ПНВ, вдруг обратил внимание, как в темных провалах окон стоящего по соседству с клубом дома мелькают расплывчатые тени. Об этом было тотчас же доложено, и Добрынин, бегом поднявшись на второй этаж и выглянув из торцевого окна, обнаружил во дворе домишки изрядную толпу аборигенов. Не мудрствуя, он разрядил туда подствольник, и дворик избушки превратился в огненный ад. Живых не осталось – термобарический боеприпас выжег все живое, раскатав одну из стен домика по бревнышку и развалив хлипкий забор. С крыши соседнего дома по окну, из которого вылетела граната, выпалили разом из нескольких стволов, и Данил, зарядив в подствольник зажигательный, устроил из избенки неплохой костерок. Заодно и улицу осветил.
С первыми лучами солнца аборигены решились на третью атаку, отбить которую получилось с большим трудом. Прекрасно осознавая, что произойдет, когда очнутся бойцы и, понимая, что у них остался, пожалуй, единственный шанс, аборигены атаковали сразу по двум направлениям. Пока один отряд отвлекал с фронта – несколько человек пробрались в заколоченный дом напротив клуба и открыли огонь по чердаку, положив Сашку с Ли носом в пол – второй, прикрывшись от Семеныча заградительным огнем, подошел к клубу с задней части и попытался взять его штурмом через торцевое окно первого этажа. Тут уж Данилу со Шреком пришлось жарко. Спасло их только отсутствие у селян гранат, а также то, что окно было узковато и разом в него могли влезть не больше двух человек. Однако без крови со стороны защитников все же не обошлось – когда бой закончился, Данил в дополнение к ушибу после выстрела из сарайчика мог похвастаться двумя касательными и одним сквозным ранением в левую руку, а Леха – засевшей в мякоти правого бедра пулей. Зато атакующих они положили всех. К тому времени было покончено и с домом напротив клуба – подоспевший БТР открыл огонь с двух стволов одновременно, изрешетив бревенчатые стены и превратив засевших внутри селян в сочащийся кровью фарш. На этом ночные бои и закончились – людоеды отошли окончательно, а спустя полчаса начали просыпаться бойцы.
Первым очнулся Славка Локатор. Всхрапнул, завозился, сел, держась обеими руками за голову. Застонал скрипуче…
– С добрым утречком, – с самой мерзейшей изо всех своих улыбок поприветствовал его Данил. – Как ваше ничаво?
– Дай… пить… – прохрипел Славка. – Коты проклятые…
Данил дотянулся до первой попавшейся кружки на столе, взял, понюхал – вода, не самогон. Протянул Локатору.
– Какие еще коты?
– Всю ночь во рту срали…
– Да, это тебе не спиртяшок разведенный у Пива цедить, – с усмешкой согласился Данил.
Славка в два глотка ополовинил кружку, обвел мутными глазами зал.
– Куликово поле… Что случилось-то?
– Ты еще не видел, что снаружи творится…
– А там что?
– Да примерно то же. Всю ночь от аборигенов отбивались. Хренову тучу народа положили, а они все лезут…
– Кто?! – поперхнулся Славка.
– Да местные!
Славка недоверчиво захлопал глазами:
– Ладно врать-то…
Рядом завозился Дума. Сел, опираясь на правую руку, левой ухватился за скальп, замычал сквозь сомкнутые зубы.
– Ладно. Вы пока пообщайтесь тут, а я к майору на доклад, – Данил заметил, что Хасан, лежавший до этой минуты без движения, тоже начал подавать признаки жизни.
Подошел, помог подняться, устроил на лавке с относительным комфортом. Хасан разлепил веки, уставился на сталкера плавающим взглядом. Узнал…
– А… Добрыня… Как ночь? – он уцепил со стола литровую банку с вишневым компотом и потянул ее к себе. – Происшествия?
– Да хоть отбавляй.
Майор поперхнулся, расплескивая компот, отставил банку в сторону. Посмотрел вопросительно, вытирая губы тыльной стороной ладони.
– Это как понимать?
– Да просто. Мясцо-то как? Понравилось?
– Да ничего вроде… – осторожно ответил Хасан.
– Человечина, – с плеча рубанул Данил.
– Что-о-о?!
– Местные – людоеды. Я тут с одним побеседовал, пока вы… хм… отдыхали. Много интересного узнал.
– Вот с-суки… – прохрипел майор.
Его вдруг скрючило куда-то под стол и спустя мгновение послышались характерные тошнотные звуки.
– Это они нас, значит, тоже… планировали… – в паузах между потугами просипел он. – Твари…
– Согласен. Да только промашка вышла. Ночь была бурная, но потеря только одна – Урюк. И тот им не достался.
Майор чертыхнулся. Поднялся, пошатнувшись на подгибающихся ногах, однако равновесие восстановил.
– Хорошо. Благодарю за службу. Подержи своих еще часок, пока я людей в порядок не приведу.

Хотя Данил и сомневался, что в такой короткий срок можно привести бригаду в состояние боевой готовности, однако Хасан знал своих людей гораздо лучше. Спустя час бойцы в полном боевом стояли в строю по отделениям. Бледные, как покойники, но движения четкие и взгляды уже не такие мутные, как раньше, – бригада была готова к бою.
Вердикт был коротким:
– Деревню сжечь, – произнес Хасан, стоя перед строем. В уголках губ пролегла жесткая складка. – БТР – в один конец, КШМ – в другой. При контакте с местными – огонь на поражение.
– С Ахмедом что? – напомнил мрачный Кубович.
– Тело в любой деревянный дом занесите. Нет у нас времени по обычаю хоронить. Да и имама нет… Огнем ограничимся.
Местных, конечно же, не нашли ни единого человека. Аборигены тоже были не дураки и, прекрасно понимая, что их ожидает, всем составом подались в лес. Преследовать их не стали – времени не было, да и какой смысл? Лезть в глушь, чтобы отомстить за одного человека? А сколько своих оставишь? У них наверняка отходные пути на такие случаи налажены, да ловушки понаставлены. Сунешься – и полбригады как не бывало… Не стоит оно того, потому Хасан и решил ограничиться только тем, что подпалил поселок с двух концов.
Колонна, выйдя из деревни, встала за околицей, метрах в трехстах от ближайшего дома. Бойцы высыпали из кунгов, стояли, смотрели на набирающий силу пожар. Огонь, подгоняемый ветром, ревел, перекидывался с дома на дом, пожирая сухую деревяшку. Трещал шифер, стреляли стекла в окнах, горели сараюшки, баньки, заборы – огненный вал без разбора жрал все подряд.
– Timeo Danaos et dona ferentes, – сказал вдруг стоящий рядом Профессор. – Бойтесь данайцев, дары приносящих.
– Это нам всем напоминание, – отозвался Хасан. – Это рейд, а в рейде может случиться все что угодно – расслабляться нельзя, никак нельзя! – и, повернувшись спиной к бушующему пожару, он махнул рукой. – Все, ребята, представление окончено. Цирк сгорел и клоуны разбежались. Путь еще далек и нам пора двигаться дальше. По машинам!

Глава 8 Охота на заглота

Следующие два дня караван двигался без происшествий. К вечеру второго прошли Сыктывкар, вернее то, что осталось от этого города. Углубляться не стали – хотя светимость на местности и была умеренной, все же набирать лишнюю дозу не стоило. Да и зачем идти через город – руинами любоваться? Обошли стороной, по остаткам объездной дороги, огибающей город с запада. Она была в неплохом состоянии, и здесь иногда даже ходил транспорт – временами на земле попадались следы протектора крупных грузовиков, а один раз на обочине Данил увидел лежащее на боку здоровенное колесо – скорее всего, от трактора – с истертой донельзя резиной. Здесь же, на объездной, не выбираясь из кунгов, встали на ночлег – судя по карте, дальше их ждала Вычегда, а переправляться через реку куда удобнее посветлу.
Данил надеялся, что они пройдут по мосту, как через Волгу в районе Зеленодольска с неделю назад – там пришлось отдать ящик «семерки» сильной, но миролюбиво настроенной общине, контролирующей мост, – но надеждам его не суждено было сбыться. Моста больше не существовало – посреди реки стояла лишь здоровенная тумба бетонной подпорки, а из воды торчали изогнутые и перекрученные неведомой силой ржавые железные фермы.
Бойцы, выбравшись из машин, молча стояли на берегу и смотрели на то, что от него осталось.
– Хорошо врезали… – пробормотал Сашка. – Точечно, наверно, били, не ядерным боеприпасом – местность-то чистая… И вокруг, смотрите – сплошные барханы… Интересно, почему?..
Местность у берега и впрямь напоминала пустыню – вокруг лежал сплошной песок. Мелкий, белый, сыпучий.
– Вычегда очень часто русло меняет, – ответил Семеныч. – Вот и намыла за эти годы.
– Откуда знаешь?
Профессор улыбнулся:
– Я родом из этих мест; в детстве по Вычегде не один километр намотал.
– Интересно, как переправляться будем?.. – глядя на остатки моста, пробормотал Кубович. – Не в объезд же…
Вытащив бинокль, Данил принялся оглядывать противоположный берег. Утро было раннее, над рекой еще плавали клочья тумана и стояла легкая дымка, но все же ему удалось разглядел что-то вроде пристани и какое-то плавсредство – лодку – не лодку, паром – не паром, – выглядевшее достаточно большим, чтобы перевезти через реку грузовой автомобиль. У плавсредства имелась застекленная кабина, смещенная к правому борту, поручни по всему периметру и флагшток, на котором пыталась гордо реять серая тряпка, отдаленно напоминавшая до предела изношенные штаны. Кроме того, над крышей кабины, закрепленная на лебедке, покачивалась небольшая лодка.
– Это не паром ли там? – он ткнул пальцем вперед.
– Очень похоже… – пробормотал Хасан, стоящий тут же с биноклем в руках.
Из кабины на палубу, между тем, выбралось несколько человек и тоже принялись разглядывать гостей.
– На том берегу колеи от автомобильных колес, – сказал Ли. – От пристани вверх по берегу поднимаются, видите? Местные перевозом промышляют. О, гляньте, засуетились…
Фигурки на пароме и впрямь зашевелились. Одна из них подошла к лебедке, повозилась там с минуту, и лодка, погромыхивая цепями на блоках, поползла вниз.
– Шлюпку спускают, – прокомментировал Кубович. – Интересно, сколько они за переправу берут?
– Скоро узнаем, – проворчал Хасан, наблюдая, как в качающуюся на воде лодку лезут сразу три человека. – Сколько бы ни запросили – у нас выхода нет. Объезжать далеко и долго, а времени в обрез. Последние штаны снимем, никуда не денемся…
– Сами-то не сможем?
Майор призадумался ненадолго, потом пожал плечами:
– Ну почему же… Лес поблизости есть, плоты можно сколотить. Трос протянуть на ту сторону – и по нему, по одной машине… Но это, опять же, два-три дня займет, а мы и без того из графика выбиваемся, и сильно. Все упирается во время.
– Тут километрах в восьмидесяти на восток еще один мост был, – подал голос Семеныч. – Стоит на разведку сходить. Правда, придется крюк делать, чтоб Сыктывкар обойти…
Хасан помотал головой:
– Много времени займет, проще плоты колотить. Не бегите впереди паровоза. Сейчас с паромщиками поговорим и будем решать…
Лодка ткнулась носом в песок, и из нее, покряхтывая, выбрался крепенький дедок, несмотря на жаркую погоду одетый в свитер, зеленые пятнистые штаны и кирзовые сапоги. Деловито осмотрелся по сторонам, пошептал что-то, прищурившись и тыча пальцем в кунги, и, наконец, соизволил обратить внимание на стоящих перед ним людей.
– Паром требуется, – скорее утвердительно, чем вопросительно сказал он.
Майор усмехнулся:
– Хороший у тебя подход, дед, деловой – сразу в корень смотришь. Бизнесмен! Да, как видишь, паром бы не помешал…
Дедок еще раз окинул взглядом караван:
– А что везете? Куда едете? Людей много у вас?
– А ты таможня, что ли? – вопросом на вопрос, насмешливо ответил Хасан. – Зачем спрашиваешь? Мы платим, ты везешь… Сколько просишь-то?
Дед покачал головой:
– Ты, мил человек, погоди ерничать. И вопросы мои не попусту… Энто не я решаю – сколько да почем. Надо мной начальство есть. Мое дело – выяснить да условия поставить… Согласитесь – будет паром. Ну а на нет и суда нет. И судна тож, – он хихикнул, видимо, чрезвычайно довольный своей шуткой.
– Какие условия? – нахмурился Хасан. – И так все ясно. Вы везете, мы платим – и все, мирно расходимся. Так?
– Так-то оно так – да не так, – возразил дед. – Дело к вам будет. Выполните – бесплатно перевезем, а нет – вертайтесь до Сыктывкара да чешите кружным путем.
– Вот даже как… – сощурился майор. – А если мы сами переправимся, да потом по вам изо всех стволов?..
Дед развел руками:
– Энто нам плевать. Пока переправитесь – мы уже черт знает где будем. Догоняйте потом…
– Ладно, куда ж от тебя деваться, старый хрен, – махнул рукой Хасан. – Излагай.
Дедок удовлетворенно кивнул и с сухим шелестом потер друг о друга ладошки.
– А нужно нам от вас вот что… С месяц назад появился в наших краях мутант. Пятерых уже сожрал – не знаем, куда от него и деваться. Поселок у нас небольшой, людей мало и каждый на счету! Сначала две женщины по грибы ушли и как сквозь землю провалились. Искали их, искали – только лукошки и нашли. Потом, дней через десять, пацан пропал. Прямо со двора исчез – изба край леса стоит, на околице. Мы, тут, конечно, смикитили, что к чему, облаву устроили, лес прочесали, да только бесполезно – кого ловить? А неделю назад – Солома, старосты нашего сын… Здоровенный мужичина, пожалуй, вот с него будет, – он кивнул на Данила, – но повыше чуток. Пошел в лес, дровишек нарубить – а на опушке эту тварь и заметил. Повезло, издали его увидал, успел удрать – мутант этот в поселок среди дня не суется. Да только нам от того не легче – сидим теперь, как в осаде. Пробовали подкараулить его по-тихому, засаду устроить… Все чин по чину – с ружьями засели, с карабинами. Староста, Андреич, даже автомат ради такого дела взял. Дак он каким-то макаром сбоку подкрался и еще двоих зараз заглотнул. Так его и называем – заглот! Самый натуральный! – всплеснул руками дед и, склонив голову на бок, уставился на Хасана.
– От нас, я так понимаю, требуется его убить? – уточнил тот.
Дедок кивнул:
– Правильно соображаешь, мил человек. Оченно вам будем благодарны, ежели вы нас от него избавите. Через реку тут же перевезем, да еще и сами приплатим!
– Чтобы мутанта этого убить, мы должны на вашем берегу находиться, – резонно заметил Профессор. – Он ведь там безобразит?
Дед горько усмехнулся:
– И там и тут! Переплывает, зараза, реку – и жрет! Берлога-то у него здесь, на этом берегу, километрах в пяти пониже. Там река изгиб делает, берег пологий, песчаный, и в одном месте у самой воды куча камней лежит и мусора течением нанесло. Бревна, палки, тина – увидите. Вот в тех камнях он и обитает. А километрах в трех еще одна селушка стоит, Семуково. Всего-то с десяток дворов – дак он там как у себя хозяйничает. Местные даже по нужде из избы выходить опасаются – прямо среди бела дня жрет, посредь деревни. Ничего не боится!
– Ты говоришь, двоих сразу сожрал? – подал голос Данил. – Он что же – большой?
Дед махнул рукой:
– Да какой там… Сами удивляемся куда только влезает! Сам-то он с теленка величиной – это коль не жрамши. А как проглотит кого – так раздувается сразу, вширь раздается, словно безразмерный. Но самый страх не в том, что он жрет, а в том, что люди в нутре него живые еще! Он хватает, наваливается, пасть сразу разевает, да сверху накрывает целиком! Ваньку, Андреича племянника двоюродного, заглотил – так тот в брюхе у него еще шевелился, орал да руками-ногами толкался! Брюхо аж ходуном ходило – сам лично видел!
– Только людей ест? А скотину?
– Разве что мелкую. Корову-то, аль быка ему, видать, не сглотнуть, большие они слишком, в пасть не помещаются. А козу иль, там, свинку – энто в самый раз.
– У него все поместится, – пробормотал Хасан задумчиво. – Все рассказал?
Дед кивнул.
Майор криво улыбнулся, внимательно глядя на него, и медленно проговорил:
– Ой, не все, дед, не все… Добавь еще, что на заглота этого вы первые охоту открыли… Так?
Дедок из-под кустистых бровей хмуро посмотрел на собеседника и проворчал:
– А даже если и так – что с того? Что ж нам, чудище такое по суседству терпеть? Да, устроили мы на него засаду, подранили даже – вот тогда он озоровать-то и начал…
– А то, что знаком я с этим созданием. Заглот ваш зверюга всеядная и не агрессивная до поры до времени. Рядом с ним сто лет живи – первый не нападет. Да к тому же других мутантов не выносит, давит их тут же – золото, а не сосед. Но уж если разозлил – берегись… Но это так, к слову. А вот то, что ты не всю правду мне рассказал – вот это нехорошо. Я ж своих людей на охоту пошлю, и они из-за твоих недоговорок в брюхе у заглота рискуют оказаться. Понятно излагаю?
Дед стоял, понуря голову, мялся.
– Еще что-то есть, что мы знать должны? – сверля его взглядом, спросил Хасан.
– Нету больше! Христом Богом клянусь – все сказал!
– Ладно, – принял решение майор, – беремся. Да только смотри – мы-то свою часть договора выполним, но и вы потом на попятный не вздумайте идти! А то ведь мы и сотню километров вдогон пройдем, не поленимся… Или с бэтэра через реку саданем – не пожалеем боезапаса.
Дедок аж руками на него замахал:
– Что ты, что ты! Мы-то всей душой к вам, если от него ослобоните! Неделю назад тож вот так троих пришлых просили – никто и не вернулся с тех пор! У одного автомат какой-то был, ненашенский – так мы его по утру у околицы нашли. Ствол погнут и дрянью какой-то бурой изъеден. Будто ржой покрылся…
– Мешок все переварит, – ответил Хасан. – Хорошо, по рукам. От вас только одно требуется – на своем берегу в течение часа разложите цепочкой вдоль реки большие дымные костры. Километра на три в обе стороны, дальше не надо. Его не бойтесь – он огня и дыма не переносит, и на тот берег не пойдет, здесь будет промышлять. А уж мы тут сами с ним разберемся.
– От спасибо! От уж спасибо – так спасибо! – зачастил дед и, ухватив Хасана за руку, начал мелко ее потряхивать. – Не знаем, как и благодарить…
– Благодарить потом будешь, – майор выдернул руку из его сухоньких лапок и принялся подталкивать к лодке. – Теперь все, иди.
Дедок, кивая и беспрестанно благодаря, забрался в лодку.
– И про костры не забудь – для вашей же безопасности! – крикнул Хасан ему в след. – Как только заполыхают – мы начнем!
Дед помахал в ответ рукой, и лодка, отчалив, быстро двинулась к противоположному берегу. Майор повернулся и оглядел столпившихся вокруг него бойцов.
– Значит так, ребята. Противник серьезный, – он озабоченно потер лоб. – Мешок – или заглот, как его метко окрестили местные – зверюга страшный. Редкий мутант, очень редкий. Уязвимых мест мало – верхний огрызок туловища, там, где у него глаз и основание лап, где нервные окончания сходятся. Если удачно попасть – можно одной пулей завалить. Тело броней не прикрыто, но пуля вязнет в мышцах и хрящах, как в мешке с песком. Передвигается очень быстро, со скоростью хорошей лошади, и при всем при том – бесшумно, скрытно и очень хорошо путает след. Отличный слух, молниеносная реакция, очень высокая скорость регенерации. Если подранили и не убили – через час-полтора все зарастет. Максимум – часа три-четыре, это если рана совсем уж серьезная. В одном только нам повезло – этот молодой совсем, раз корову заглотнуть не может. А которые постарше, тем и носорога не проблема сожрать.
– А ты говорил – не агрессивный, – послышался из толпы чей-то голос.
– И сейчас говорю. Агрессия его направлена только на мутантов, но никогда – на человека. Если его не трогать, то и он не тронет. Питается всякой дрянью, на живущих рядом людей не нападает – заглот достаточно разумен, чтоб понимать, что с соседями лучше жить в мире. Профессор наш даже считает, что это какая-то боковая ветвь эволюции… Так что ли, Семеныч?
– Вполне допускаю, – отозвался тот откуда-то сзади. – Возможно, что со временем мы даже научимся вполне мирно сосуществовать…
– Ага… сосуществовать… – пробормотал стоящий рядом Кубович. – Пулю в брюхо – и весь разговор.
– На что похож? – спросил Дума.
– Похож… – Хасан задумался на мгновение, подбирая слова. – Огромная серая шестилапая гусеница. Тело такое же продолговатое, впереди изгибается вверх под прямым углом, сверху пасть. Встретите – не ошибетесь.
– Он что, и впрямь живьем заглатывает? – брезгливо морщась, спросил Порох.
Хасан кивнул:
– Зубов у него нет, и пища переваривается непосредственно в желудке. И самое хреновое, что жертва даже в брюхе некоторое время еще жива. Ее уже переваривают, а она ничего не чувствует – в пищеварительном ферменте у заглота присутствует вещество, которое сразу же действует на мозг, отключая все болевые центры. Я видел раз человека, которого из брюха достали – от рук и ног одни огрызки, вся кожа до мяса слезла, кое-где и кости белеют, а ему хоть бы что. Хихикает… И главное – заглот бьет на расстоянии, плюется ядовитой паутиной метров на семьдесят. В полете паутина разворачивается и оплетает жертву с головы до ног. Ну а дальше… Яд поражает речевые, зрительные и слуховые центры, лобную и теменные доли головного мозга. И человек становится – овощ овощем.
– Может, и впрямь стоит крюка дать? – спросил Порох. – Уж больно серьезен…
Хасан покачал головой:
– Нет. Давно я этого мутанта ищу, ох давно… Знающие люди за его желудочный сок золотые горы сулят, но тут даже не в деньгах дело – в малых концентрациях это очень мощный стимулятор и обезболивающее. Настолько мощное, что если вколоть его человеку, потерявшему, скажем, обе ноги – он встанет и на своих культяпках пойдет, побежит даже. И еще сутки бегать будет – боль полностью выключается, совсем ничего не чувствуешь. А с обезболивающим в наше время, как вы знаете, проблема.
– Полудурку обезболивающее без надобности, – проворчал кто-то.
Хасан кивнул:
– Согласен. Колхоз – дело добровольное. Желающие через двадцать минут ко мне. Если завалим заглота, каждый, кто участвует в охоте, получит по литру желудочного сока – там на всех хватит. А остальные на всякий случай под руководством Профа займутся плотами. Все, разойтись.

* * *

Охотников нашлось не так уж много. Кроме Данила с Санькой, Шреком и Ли, из сталкеров на охоту решился пойти только Дума со своей группой. Из бойцов Братства вызвались лишь двое – Шейдер, командир группы разведчиков и, как это ни странно, – Бинтыч. Умений Бинтыча Данилу видеть пока – и слава Богу! – не приходилось, но вот Шейдер, невысокий крепкий парень, тезка Сашки, на удивление точно соответствовал своему погонялу – как убедился Данил, по лесу он мог передвигаться совершенно беззвучно. Хасан, по зрелым размышлениям и после продолжительной беседы с Семенычем, от охоты отказался, и в этом решении Добрынин его поддерживал – начальник бригады не должен рисковать собой. Майор, под давлением убедительных доводов, излитых на него Профессором, впервые за все то время, что знал его Данил, психанул, но потом все же смирился, признавая свою неправоту – подвергать риску провала основную цель экспедиции он не имел права.
Экипировался Данил основательно и также основательно собирал Саньку. Хитрость, задуманная им, была элементарной – чтобы яд не попал на кожу, тело нужно просто-напросто прикрыть. А чем же можно прикрыться, как не защитным комбинезоном? Хотя и поотвык он за это время таскать защиту, и жара стояла на улице – а все же пренебрегать ей не стоило. Он помнил обещание, данное при прощании Иринке с Ольгой, и обязан был его выполнить. Глядя на него, демроны надели и Шрек со Счетчиком – стать полным идиотом на всю оставшуюся жизнь никому не улыбалось.
Комбинезон накинули поверх всего снаряжения – ведь если яд попадет на разгруз или пистолет, их можно смело выбрасывать. Кроме противорадиационного костюма Добрынин надел сверху и «Лешего» – раз уж дичь маскируется, то охотнику это и подавно не помешает. Демрон, не прижатый к телу разгрузом, транспортным поясом и ремнями набедренных подсумков, сидел отвратительно, надуваясь пузырем и затрудняя движения, но это все ж было лучше, чем ничего. Чтобы хоть как-то подогнать его по фигуре, Добрынин тщательно затянул собственные ремни комбинезона на щиколотках и под коленями, и лишь тогда успокоился. Зато Санька этими мерами пренебрег, за что и был тут же нещадно «выпорот» старшим товарищем:
– А ну быстро ремни затянул! Трехдневный рейд забыл? Слишком дорого нам в прошлый раз слетевший бахил обошелся! Повторить захотел?
– Дан… Неудобно же… – запротестовал было Сашка, но, наткнувшись на мрачный взгляд, понял, что протестовать бесполезно, и с протяжным вздохом подчинился.
Хасан, едва на противоположном берегу появились первые дымы, вызвал охотников на инструктаж, и теперь кислая его физиономия нагоняла на Данила смех. Как успел шепнуть ему Семеныч, майор сам был страстным охотником, и для него невыносимо было упустить возможность поохотиться на такую дичь, как заглот.
– Раз уж такое дело, что я с вами не иду, – слушайте внимательно, – глядя в сторону, проворчал он. – Мешок – существо умное и к жертве своей частенько подбирается со спины. Учитывайте это. Охотится в любое время дня и ночи, предпочитает лес, потому как заросли дают ему преимущество в маскировке и передвижении. Кроме того помните про паутину, – майор поглядел на группу Данила, которая, все как один, стояла в комбинезонах, и ухмыльнулся. – Хитрецы… Дем-рон, конечно, может защитить, но ненадолго. После попадания у вас есть примерно полминуты, чтобы его снять. Яд очень активен, проникает даже сквозь ткань – ну а что дальше, вы уж сами знаете…
– Откуда такие познания, командир? – поинтересовался Шейдер. – Давно с тобой хожу, думал, большинство фактов из твоей биографии мне известны…
– Было дело… – проворчал Хасан и отмахнулся. – Время будет – расскажу.
Он еще раз оглядел собравшийся отряд и помрачнел:
– И еще… мужики… Если кого заденет – как с вами быть? Домой доставить или… как с Арийцем?
– Противоядие есть? – спросил Дума.
Хасан покачал головой:
– Насколько мне известно, его не существует. Да и кому его сейчас искать? Ни грамотных медиков, ни биологов не осталось…
Он замолчал, и в воздухе повисла тягостная пауза.
– Меня – пристрелите, – первым, в полнейшей тишине, подал голос Данил. – Овощ на всю оставшуюся жизнь – нет уж, увольте…
Остальные согласно замычали – никому не хотелось остаток жизни прожить полубезумным созданием, ходить под себя и обременять своим растительным существованием близких.
– Все так решили?
– Да чего там – понятно это, – согласился Шейдер. – Я подписываюсь, безоговорочно…
– Чай понимаем, на что идем, не малые дети… – подытожил Бинтыч.
Хасан вздохнул:
– Что ж… Больше ничего посоветовать не могу, тактику выбирайте сами. Жду вас к вечеру – ночью с мешком лучше дел не иметь. Ни пуха ни пера, мужики!
Посоветовавшись, разделились. Данил с Сашкой решили искать логово и поджидать мутанта там, а остальные – засесть в Выхино по чердакам и караулить, когда же чудовище изволит пожаловать на трапезу. Иначе подстеречь мутанта не представлялось возможным – не по лесу же за ним бегать.
Вдоль реки по тропинке до деревушки дошли за каких-то двадцать минут. Она оказалась еще ближе, чем рассказывал старик, буквально за вторым поворотом. Деревушка была небольшая, домишки стояли в ряд по одну сторону улицы, противоположная полого спускалась к реке, а сразу же за околицей и на задах, вплотную к огородам, подступал светлый осинник.
В первом же домике, на окраине, открыли им не сразу, пришлось долго стучаться. Местные были сильно напуганы – бабка, выглянувшая в приоткрытую на ладонь дверь, мелко тряслась, пугливо озираясь по сторонам, часто-часто крестилась и на стоящую перед ней толпу здоровенных мужиков уставилась испуганно округлившимися глазами.
– А чавой-то… А ктой-то… А у нас ничего такого нету… Мы бедно живем, еле концы с концами сводим… Последнюю коровенку – и то заглот проклятущий на днях сожрал… – слезливо забормотала она, вероятно, приняв сталкеров за бандитов.
– Ты, бабусь, не волнуйся, – заверил ее Шейдер. – Мы не тронем. Нам как раз заглот и нужен. Есть к нему разговор…
Бабка аж лицом просветлела:
– Охти… Милки, да неужельти от ирода избавите? Ведь все под чистую жрет, окаянный! До ветру уж не сходить, в ведро нужду справляем!
– Постараемся. Ты б по соседям прошла, предупредила, чтоб нам по полчаса к каждому не стучаться. Чердаки нам нужны, оттуда наблюдать будем.
– Сделаю, сделаю! – замахала на него руками бабка. – Все сделаю, только избавьте! Вона лестничка на чердак, забирайтесь, а я щас…
Она нырнула за дверь и спустя минуту, выбравшись на улицу и, натягивая серую истрепанную кофту, шустро заковыляла к соседнему дому.
– Все, процесс пошел, – Шейдер снял с плеча автомат и щелкнул предохранителем. – Я тут остаюсь, остальные расходитесь по одному. А вы, – он кивнул Данилу с Санькой, – к берлоге, как и договаривались.
– Если что-то не получится – гоните на нас, – предупредил Данил. – Старик говорил, берлога его у реки, вот вдоль реки и гоните.
Шейдер усмехнулся:
– Все получится, не сомневайтесь. Я вообще думаю, что зря вы туда намылились. С нами оставайтесь, еще два ствола лишними не будут.
Данил пожал плечами:
– Как знать. А вдруг он весь день тут не появится? А к берлоге своей он всяко вернется, так что мы уж лучше туда.
Сказано – сделано. Оставив основную группу в деревушке, напарники берегом двинулись на поиски берлоги.
За околицей река сразу же круто забирала влево, делала большой изгиб, вновь соединяясь с лесом километрах в трех ниже по течению. Данил огляделся – все песчаное пространство излучины лежало, как на ладони. Здесь не росло ни единого деревца, ни единого, даже самого захудалого кустика – только песок. Мелкий, сыпучий, он раздавался под ногой, не давая надежной опоры для толчка, и потому скорость движения сразу же замедлилась. Сталкеры внимательно поглядывали вокруг, стараясь примечать любое движение, однако местность была пуста.
– И чего мы краем леса не пошли? – пыхтел недовольно Сашка. – Топай теперь под солнцем в этой защите, потей…
– Отвык, дружок? – усмехался Данил. – А зря. Недолго такие вольности…
– Я вот думаю – а почему бы нам всем Убежищем в эти места не податься?
– Великое переселение народов? Податься-то можно, да только на чем?
– Раз уж мы знаем теперь точно, где чистые места, – ради такого дела и технику можно найти, – проворчал в ответ товарищ. – Вон ее у войсковых сколько…
– А ты думаешь, войсковые сами этого не понимают? Да только дадут ли они технику свою? Самим для той же цели понадобится! Или снова воевать?..
– Зачем же воевать? Соляры-то у них нет… И потом: чем больше народа на новом месте – тем лучше.
– Что ж, может, ты и прав, Сань, – пробормотал Данил. – Вернемся – обязательно Родионычу доложим. А там уж пусть они с Прапором договариваются…
Замечание было верное – войсковые и вокзальные могли быть полезны друг другу. У одних техника, у других топливо. И хотя технике той уже сто лет в обед – но неужели ж не получится из всего того металлолома, что стоял на складах части, собрать несколько приличных грузовозов, которые пусть и в несколько рейсов смогут перевезти людей в чистую местность? И не обязательно так далеко! Ведь, как оказалось, до пригодных для жилья мест рукой подать, всего-то километров пятьсот! А переселение решит множество проблем, постоянно возникающих в Убежище, – исчезнет необходимость тратить средства на систему жизнеобеспечения, на все эти трубопроводы и фильтр-вентиляционные установки, можно забыть про радиацию, про дизеля, про ветряки, на оборону которых уходит столько сил, средств и жизней… Конечно, возникнет множество других проблем, но столь острые, жизненно необходимые – исчезнут!
Размышления его прервал Сашка – он вдруг присел и потянул за руку товарища. Данил тоже нырнул вниз и вгляделся туда, куда указывала рука напарника, – краем леса, километрах полутора, двигалась какая-то серая точка…
– Он?
Вместо ответа Добрынин вытащил из подсумка бинокль и поднял его к глазам. С первого же взгляда стало ясно – заглот. Расстояние было значительным, и даже в бинокль мутанта было видно плоховато, но, благодаря описанию Хасана, Данил все же понял, что это и впрямь тот, кто им нужен.
– Он. В сторону деревушки идет.
– Что делать будем? Отсюда не достанешь? – Санька кивнул на винтовку.
Данил помотал головой:
– Да ты что… прицельная дальность четыреста метров. Ну, пятьсот, с новым стволом. Вот если б СВД сюда, да и то еще под вопросом…
– Ага, может, тебе еще О СВ-96? – Сашка ухмыльнулся. – Так что, назад в деревушку? Или наперерез?
– Нет, там и без нас стволов полно. И наперерез не успеем – он хоть и неторопливо идет, но по твердому грунту. К тому же, катет всегда меньше гипотенузы… Даже на прицельное расстояние не подойдем.
– Может, получится выход запереть?
– Бегом! – скомандовал Данил, и напарники синхронно рванули вперед.
Направление взяли по прямой, пытаясь достичь края леса как можно быстрее и отрезать заглоту путь к отступлению, – мутант, сунувшись в деревню и получив отпор, мог все-таки выскользнуть из ловушки и уйти глубже в лес. Тогда поди-ка его найди…
Пригибаясь и стараясь стать как можно незаметнее, напарники бежали к лесу. Бег получался какой-то медленный, словно во сне, – песок раздавался под ногой, не давая нормального твердого упора, и носок ноги проваливался, пробуксовывая. Сил на движение затрачивалось изрядно, а отдача была небольшой. Изредка Данил останавливался и на секунду прикладывал к глазам бинокль, стараясь отслеживать перемещение мутанта. Заглот все так же двигался по опушке, подходя к селению ближе и ближе. Оттуда наверняка его уже заметили, но стрелять не спешили, вероятно, решив подпустить.
До опушки оставалось всего метров триста, когда от деревушки, наконец, ударили выстрелы. Затрещали автоматы, басовито рявкнул пулемет, грохнула один раз СВД… Данил, притормозив, вновь глянул в бинокль и успел заметить, как заглот, волоча за собой правую заднюю лапу и виляя зигзагами, нырнул в лес.
– Ушел! – простонал он в сердцах, пихая ненужный более бинокль в подсумок. – Вот стрелки! И Ван-то, Ван…
– Счетчик не промахивается, – озадаченно отозвался Сашка.
– Так, может, он и подранил…
– Скоро узнаем.
В деревушке царила мертвая тишина – местные жители, испуганные выстрелами, хоронились по домишкам, а сталкеры, вероятнее всего, все так же сидели по чердакам, ожидая нового появления заглота. Остановившись у околицы, Данил выдернул из кобуры на бедре «Пернач» и, подняв ствол, выстрелил в воздух.
– Сколько еще сидеть будете?! – во всю силу легких заорал он. – Упустили, стрелки! До третьего пришествия теперь ждать?!
Чердачная дверка ближайшей избенки приоткрылась, и оттуда высунулась злая физиономия Шейдера.
– Вам че тут надо?! – напустился он на напарников. – Чешите к берлоге, раз уж пошли!
– Ушла дичь – снимай засаду, – Данил постучал пальцем себе по лбу. – Это ж понимать надо. Встретить не получилось, тактику меняйте!
От других домишек уже шли остальные бойцы. Сначала Шрек, вслед за ним – Дума с компанией, Бинтыч. Последним подошел Ван.
– Ты чего же? Мазанул? – спросил его Данил.
Счетчик вздохнул:
– Я всего-то мгновение его видел, в просвет между деревьями. В основание лапы стрелял, как майор говорил, – да мимо, похоже.
– Он хромал, когда уходил, – отозвался Шейдер. – Лапу волочил и дрянь какая-то с нее капала… Что делать будем?
Сашка вдруг оживился:
– Дрянь, говоришь, капала? Да еще и лапу волочил? – уточнил он.
Шейдер кивнул, но спросить ничего не успел – вклинился Дума:
– А ведь верно! Попович – ты ж следопыт, тебя дед Миха учил! Найдешь?
Санька самодовольно усмехнулся:
– Ну, если серьезно подранили, если он метров через триста не выправится – найдем. Главное, дождь бы не пошел… – он озабоченно поглядел на голубой купол неба с мелкими белыми облачками тут и там.
– Какой, нахрен, дождь, – отмахнулся Тарас, – и не пахнет… Так что – двигаем? – он оглядел сталкеров.
– Кто-то должен у берлоги остаться, – сказал Данил. – Я сяду на тропу, а вы старайтесь его развернуть и к реке гнать.
– Постараемся. Но ты уж не обессудь, если мы его сами завалим, – ухмыльнулся Шейдер.
– Не говори «гоп»… – вернул ему ухмылку Данил. – Долго еще будем тут торчать?
Отряд вновь разделился, и Добрынин, кивнув напарнику и мысленно желая ему удачи, двинулся в сторону реки.
Шлепая по песку, он несколько раз оглянулся – сталкеры двигались цепью, постепенно расходясь в стороны и забирая все глубже в лес. В середине цепочки, под охраной Шрека с пулеметом наперевес, двигался, уткнувшись в землю, Сашка. Правый фланг цепи уже скрылся за деревьями, пытаясь отрезать мутанту путь в самую чащу и выгнать его к реке.
«Ну, ни пуха ни пера, мужики!» – еще раз мысленно пожелал Данил удачной охоты и тут же рефлекторно присел, кидая приклад винтовки к плечу, – из леса раздалось несколько коротких очередей, злобные выкрики и звуки, какие может издавать только продирающийся сквозь бурелом большой и мощный зверь.
Заглот, вероятнее всего, попытался устроить лежку где-то вблизи и регенерировать раны, но отряд спугнул его, и теперь он уходил краем леса, пытаясь оторваться от преследователей.
«Ничего, вернешься еще, никуда не денешься. А вот мне поторопиться бы не мешало», – и он, поддернув ремень винтовки на плече, рысцой побежал в прежнем направлении.
Берлогу он нашел сразу же – место было приметное, мимо не пройти. После внимательного изучения у Добрынина создалось впечатление, что когда-то давно здесь стояла огромная каменная глыба, но с течением времени она растрескалась, постепенно расслаиваясь на отдельные фрагменты, и в конце концов, рассыпалась окончательно, усеяв сорокаметровый участок берега у воды каменными обломками самых разнообразных форм и размеров. Теперь от нее оставался только высокий каменный зуб с дуплом в основании, которое, по всей видимости, и было входом в берлогу заглота.
Мусора, вынесенного рекой, вокруг и впрямь лежало в изобилии – трава, засохшая тина, нагромождение бревен, палок и досок, две автомобильных шины приличной величины, лодка с пробитым днищем и даже невесть каким образом попавшая сюда ржавая газовая плита.
«Вот тут и сядем, – удовлетворенно кивнул сам себе Данил. – Остается только ближе подпустить, как возвращаться будет. Подойдет к своей берлоге метров на тридцать – тогда уж и… Вот только проверить надо, нет ли там кого».
Обогнув каменистый участок, он зашел с восточной стороны, внимательно ощупывая каждый метр пространства и старясь проникнуть взглядом даже в пещеру. Бесполезно – темно, снаружи не разглядеть. Данил осмотрелся и, подняв с земли камешек, кинул в отверстие, надеясь расшевелить того, кто, возможно, прячется там. Из глубины донесся только гулкий шлепок – похоже, пещера в данный момент и впрямь пустовала.
– Ну – нашим легче… – пробормотал сталкер и, перебираясь через завалы разнокалиберного мусора и поминутно оскальзывась на переплетениях стволов и веток, полез к берлоге.
Из дупла воняло. Мерзко, гадостно, сладковатым запахом трупного разложения и аммиачными испарениями – будто и в самом деле это был огромный гниющий зуб. Мысленно устроив себе выволочку за то, что не догадался захватить противогаз, Данил, включив фонарик и держа наготове винтовку, осторожно заглянул внутрь. Заглянул – и, осознав то, что видит, покачал головой. Берлога была небольшой, овальной, а в самой ее глубине, на толстой травяной подстилке, лежали два иссохших маленьких тельца со скрюченными тонкими лапками – заглотыши. И тут же, рядом с мертвыми детенышами, словно улика на месте преступления, валялась утыканная гвоздями дубинка…
«Неудивительно, что он вам войну объявил, – с горечью подумал Данил, адресуя свою мысль старичку-переговорщику. – Я б тоже за детей своих всех обидчиков под корень вырезал. Жил себе зверь и жил, никого не трогал, и давно, видать, жил, если потомством обзавестись успел. Так нет – обязательно надо затравить. Эх, люди…»
Он, слегка пригнувшись, шагнул внутрь и, оказавшись в пещере, начал осматриваться.
Во-первых, как оказалось, вход был не один. Кроме основного в пещеру вели еще два отверстия, правда, гораздо меньшего размера – даже человеку вряд-вряд пролезть, куда уж там мутанту. Одно смотрело на север, прямо на реку, а другое – на запад, в ту сторону, где лежало Выхино.
Во-вторых – и это стало полной неожиданностью для Данила – пещера оказалась благоустроенной. Пол устилали плотно подогнанные друг к другу средней величины бревна, у входа, как некое подобие стола, стоял массивный камень с плоской верхушкой, а стены и потолок покрывала глиняная корка с торчащим из нее хаотичным переплетением веток, соломы и листьев – похоже, заглот таким образом утеплил свое убежище. И это служило очередным доказательством правоты Профессора – мутант действительно был разумен. Данил осторожно колупнул на пробу стену – шершавая глина держалась крепко. Это обнадеживало – возможность быть погребенным под обрушившимся потолком как-то не входила в его планы…
Примостившись у входа за камнем, он проверил наличие патронов в рожке, положил рядом еще два, зарядил подствольник осколочной и оглядел лежащее перед ним пространство. Из этой дыры, обращенной на восток, была видна часть реки, уходящая вдаль и теряющаяся где-то за горизонтом, и полоса леса метров двести длиной. Он вдруг обратил внимание на две малозаметные параллельные тропки, протянувшиеся напрямую от леса к пещере – похоже, именно с этой стороны мутант всегда подходил к своему убежищу. Только его лапы, расставленные достаточно широко, по-паучьи, могли оставить такой след. Хорошо. Значит, есть возможность прямо в лоб ударить, практически в упор. Очередь «девятки» он, может быть, и выдержит – так мы его гранатой с подствольника попотчуем. Благо, валун крепкий, большой, осколки не страшны.
Данил устроился поудобнее, привалился боком к прохладному камню, настраиваясь на долгое ожидание. Время словно растянулось, поползло медленно, тягуче.
«Живешь вот так вот, горя не знаешь… Никого не трогаешь, – вяло текли его мысли, хотя взгляд при этом цепко ощупывал лежащую перед берлогой местность, – детенышей растишь… А потом, пока тебя дома нет, приходит какой-то левый дядя – и детенышей-то твоих… дубиной по загривку. От такого не только взвоешь – взбесишься, да всему миру войну объявишь. И не успокоишься, пока обидчикам не отомстишь. И ведь на самом-то деле давненько здесь мутант жил, не месяц, как старикашка врал, а много дольше. Такое основательное жилище за месяц не построишь. Да еще и детеныши… Разве станет разумное существо детьми обзаводиться, пока не убедится, что место безопасно? Вряд ли… Вполне возможно, что селяне его не сразу и обнаружили. А когда увидели – выследили, наведались, пока его в берлоге не было, и… Детеныши, детеныши…»
Зацепившись за эту мысль и внезапно осознав, что она означает, Данил как-то разом и всем телом вспотел. Дети сами собой не зарождаются, для этого две особи нужно, мужская и женская. И если одну из них они уже обнаружили – где же вторая? Уж не устроила ли чета заглотов охоту на охотников?
«Хотя, может быть, он гермафродит… – пронеслась мысль, – или почкованием размножается?.. И Хасан-то, самое главное, ничего не сказал…»
Данил забеспокоился. Выстрелов из леса давно уже не слышно, а ведь заглоту вглубь, похоже, уйти так и не удалось – краем продирался. Пока он сюда добирался, да пока устраивался, да сколько уже сидит, выжидает – считай по времени минут сорок, если не час. Мутант ранен, с прежней скоростью двигаться не может… хотя – кто знает? Если заглот следы путать мастак – употеешь, пока распутаешь. Сашка, конечно, следопыт неплохой, но не асс, далеко не асс, куда ему до деда. Дед на тренировках, бывало, так заплетет, такие кренделя на земле напишет – любо-дорого. И сдвоит и по своему же следу назад вернется, и в сторону внезапно прыгнет, и по ручью пройдет… Санька и по три и по четыре часа бродил – а все распутать не мог. А его след, Сань-кин, дед в полчаса распутывал – что значит опыт!
Данил достал бинокль и принялся вглядываться в чащу, пытаясь уловить среди деревьев хоть какое-то движение.
«Если заглота от чащи отрезали и в сторону реки погнали, значит, скоро тут должны быть, – рассуждал он. – С другой стороны, чего там себе мутант думает – хрен поймешь. Вполне может так и чесать вдоль реки вниз, пытаясь врагов как можно дальше от жилища увести. А может и вообще на другую сторону перебраться – костров тут уже нет, селяне, похоже, побоялись далеко от поселка забираться».
Он еще раз обвел взглядом кромку леса и уже собирался было спрятать бинокль обратно в подсумок, как вдруг внимание его привлекла двигающаяся в километре ниже по течению серая клякса. Данил, покрутив колесико, вгляделся и одобрительно ухмыльнулся. Заглот действительно был умен. Он кромкой леса увел своих преследователей вдоль реки вниз, а затем, выйдя к воде, по мелководью возвращался теперь назад. Тактику эту Данил оценил – если б мутант не был им замечен, то, вероятнее всего, охотники просто потеряли бы его след и остались ни с чем. Только вот почему мутант пошел вверх по реке, назад к деревушке, а не вниз? Ответ на этот вопрос временно завис в воздухе – нечеловеческую логику мутанта не понять… Ну да и ладно, что зря штаны просиживать – подготовиться надо к встрече дорогого гостя.
Предвкушая точный выстрел, Данил уселся поудобнее, оперся локтем о камень, мягко захватывая ладонью трубу подствольника и щелкнул переключателем режимов огня, переводя винтовку в автоматический режим. Повозился, проверяя, удобно ли сидит, не мешает ли чего, подышал, поглядел в прицел, прикидывая расстояние. Пожалуй, метров на пятьсот уже приблизился, но спешить не стоит – подпустить поближе, тогда и бить. Чтоб наверняка.
Не желая зацеливать и перегружать глаза, он отложил «винторез» и поглядел на реку уже невооруженным взглядом. Заглот приближался, превращаясь постепенно из серой, бесформенной, аморфной кляксы во вполне конкретного урода. С такого расстояния подробностей было еще не различить, но Данил все же заметил, что описание Хасана было довольно точным – мешок мешком. Серый, кожистый, волосатый. Уродливый. И на толстую короткую гусеницу похож. Его тонкие с такого расстояния лапки мелькали быстро-быстро, с приличной скоростью неся мутанта вперед. Ну, давай, дорогой, ближе, ближе подходи… Данил вновь взялся было за винтовку, но заглот вдруг остановился. Постоял на месте, а затем медленно, боком, словно краб, попятился из реки под полог леса.
«Чего это он… Неужели почуял?..»
Ответ последовал сразу же – ниже по течению, на том самом месте, где из леса к реке выбрался заглот, высыпала кучка мелких фигурок. Вероятно, мутанта все же заметили, хотя и в последний момент – фигурки засуетились, замахали руками, запищали тонкими голосками… Мгновение – и они снова скрылись в лесу, но направление их движения Данил уловить все же успел – они, так же как ранее и заглот, двинулись вверх по течению. Мутанта зажали в клещи, гнали теперь к норе, и охота, похоже, подходила к концу.
Теперь – внимание.
Добрынин вновь взял в руки винтовку и настороженно прислушался, ловя малейший звук, прилетающий из леса. Некоторое время в глубине чащи царила тишина, слышно было только пение пташек. А потом вдруг, сначала тихо, а потом все явственнее послышался легкий шум, треск, среди деревьев мелькнуло серое тело, и на опушку леса, прямо к куче мусора выбрался заглот.
Данил затаил дыхание и приник к окуляру прицела.
Мутант стоял всего метрах в шестидесяти и вся поза его выдавала страшное напряжение. Он будто прислушивался к треску, доносящемуся с той стороны, где сквозь заросли ломились загонщики, решая, что же ему предпринять. Добрынин видел сейчас его тело в мельчайших подробностях и, как это ни странно, оно вызвало у него какое-то двойственное чувство. С одной стороны, заглот оказался настолько мерзок, что в эту минуту Данилу уже не хотелось даже и думать о том, что он может быть разумен – его охватило стремление как можно скорее уничтожить эту тварь. Но с другой… Он был настолько отвратителен, что в мерзости своей казался завораживающим, идеальным! Описание Хасана было слишком приближенным и обобщенным. На деле мутант напоминал длинный кожистый бурдюк или толстый батон колбасы, перепоясанный тесемками. Тело его студенисто колыхалось, из мелких пор на шкуре – если так можно было назвать ту полупрозрачную мембрану, что покрывала его снаружи – сочилась буроватая слизь, комьями сползая по бокам и падая на землю. Из-под брюха торчало шесть мохнатых паучьих лап, каждая из которой заканчивалась тремя хищно изогнутыми когтями. Ворсинки на лапах непрерывно вибрировали и подрагивали, словно выдавая напряжение, охватившее мутанта. Впереди, в том месте, где передние лапы крепились к туловищу, тело заглота изгибалось вверх и заканчивалось тупым окончанием безо всякого признака зрительных органов или ротового отверстия. И только приглядевшись, Данил заметил, что и глаза и пасть у чудовища все же имеются. Глаз – большой, круглый, глянцево поблескивающий – скрывался под кожей и, плавая внутри тела, с мерзким влажным чмоканьем время от времени прорывал мембрану и вылуплялся наружу – оглядеться. А то, что он принял за чудные, похожие на бантик, складки шкуры на макушке, и оказалось пастью – мутант, постояв на месте, вдруг, распахнул ее на мгновение – отчего стал поразительно похож на мешок с развязанной горловиной – и Данил скривился от накатившей внезапно дурноты – ему показалось, что в образовавшуюся дыру сейчас покажется мозг этой жуткой твари.
В своей мерзости тело мутанта было настолько совершенно, что Данил, засмотревшись, даже забыл выстрелить, и заглот, постояв немного, и ловя шум из глубины леса, вдруг сорвался с места, и быстро-быстро перебирая лапами, понесся к реке. Задняя правая конечность его все так же безжизненно волочилась по земле, мотаясь и подскакивая на ухабах.
«Мешает она ему… Это хорошо. Только бы не оторвалась…» – озаботился Данил.
С шумом врезавшись в воду и подняв тучу брызг, мутант развернулся и так же шустро рванул против течения, огибая россыпь камней и, вероятно, пытаясь оставить ее между собой и своими преследователями. Несколько секунд – и он пропал из поля зрения, и только плеск воды со стороны реки указывал на то, что чудовище все еще там.
Данил приподнялся, намереваясь выбраться из своей засидки и прикончить монстра, пока тот еще не ушел слишком далеко – и замер, услышав вдруг осторожный скребущийся звук и постукивания откуда-то справа, снаружи. Осторожно, стараясь не наделать лишнего шума, он переместился к дыре в восточной стене берлоги и выглянул наружу. Ухмыльнулся – заглот оказался даже хитрее, чем он полагал! Войдя в реку и сбив след, мутант не пошел дальше, а обошел россыпь, осторожно, не оставляя видимых следов на камнях и стволах наваленных в беспорядке деревьев, взобрался на нее, и теперь торопливо разрывал мусор, намереваясь спрятаться поглубже, пока его преследователи не появились на берегу. Он и впрямь был разумен, пожалуй, разумнее иного человека, в минуты опасности сломя голову убегающего, не разбирая дороги. Палки, камни, доски, сухая тина летели во все стороны, и заглот буквально на глазах скрывался в вырытой норе. За несколько секунд он исчез полностью, и только его передние лапы, торчащие из-под земли, еще двигались по поверхности, нагребая сверху разнообразный хлам, – заглот маскировался. Мимикрия была абсолютной – серое волосатое тело мутанта идеально слилось с кучей, и кроме небольшого холмика, не осталось ничего, что могло бы указать охотникам на его местоположение.
Несколько мгновений Данил, замерев на полусогнутых, оценивал ситуацию, лихорадочно соображая, что же ему предпринять. С одной стороны, начни он выбираться из пещеры, заглот непременно его услышит и может атаковать. С другой, если сидеть, не вылезая, охотники просто пройдут мимо и уйдут вверх по реке. И ладно бы, если б все было именно так – тогда заглота можно будет подкараулить и убить, когда он вновь полезет наружу. Но что если мутант выберется и атакует своих преследователей в тот самый момент, когда они, не ожидая этого, будут проходить мимо? Достаточно одного плевка, чтобы сделать человека идиотом. И это даже не смерть – куда страшнее!
«Сейчас бы “эфку” сюда, – с досадой подумал он. – Кинуть навесом и добить, пока не очухался…»
Но гранаты с собой не было и приходилось как-то обходиться без нее.
Данил сделал осторожный шаг назад, перенося вес с одной ноги на другую и держа на прицеле то место, где зарылся мутант. Бревенчатый пол предательски скрипнул, и холмик тут же зашевелился, мусор пополз в стороны… Добрынин замер на месте, до боли сжав челюсти, – слух у заглота был идеальный.
«Его нужно выманить, – мелькнула мысль. – Дождаться, когда группа на опушку выйдет, вылезти отсюда – и ударить. От опушки расстояние достаточное, среагируют…»
Ждать пришлось недолго – охотники, растянувшись в цепь, выбрались из леса буквально через минуту Данил из своего укрытия видел, как настороженно озираются они по сторонам, страхуя друг друга. Наверняка видел это и заглот… В середине цепи, по-прежнему уткнувшись носом в землю, двигался Сашка. Группа, выдвинувшись на опушку, по его знаку остановилась, и следопыт приник к земле.
«Пора…»
Данил дернулся к выходу… но тут произошло то, чего он никак не ожидал. Бинтыч, стоящий справа от Сашки, как раз напротив дыры в пещеру, вдруг заорал благим матом и от бедра ударил очередью прямо внутрь. В последний момент, инстинктом угадав намерения медика, Данил успел среагировать, нырнуть за камень у входа, и вся очередь ушла поверх головы. Часть пуль попала в глиняную облицовку стен и застряла в ней, а часть ударила в верхний край отверстия, осыпав Добрынина каменной крошкой, с противным визгом рикошетя куда-то в сторону. Данил заорал что-то нечленораздельное, но его крик потонул в ответных криках и грохоте, – группа в полном составе, изо всех имеющихся в наличии стволов, лупила по берлоге заглота.
Даже грохот очередей не мог заглушить свист пуль над головой, ударов их в стены пещеры и визга рикошетов. Данил, скорчившись за камнем и ежесекундно ожидая шальную пулю, что-то вопил – впоследствии он не помнил точно, что именно, – надеясь, что его все-таки услышат и прекратят огонь, и молился, чтоб ни у кого из группы не оказалось с собой гранаты. Достаточно одной только «эфки», чтоб прервать его земное существование – в ограниченном объеме пещеры, осколки изорвали бы его тело на мелкие тряпочки, и утешить в такой ситуации могло только одно – это было бы гарантированное уничтожение, а не увечье, которого он всегда так сильно страшился.
Перекатившись влево и уйдя из-за камня за более надежное укрытие – стену пещеры, он скорчился, сжался в комок, пытаясь хоть немного уменьшить площадь поражения, и лихорадочно шарил за пазухой, нащупывая «Пернач», чтоб хотя бы выстрелом подать сигнал. Казалось, прошла вечность, прежде чем пальцы, наконец, ткнулись в нагретый теплом тела металл его рубчатой рукояти. Данил дернул было пистолет из кобуры, но тут, сквозь дыру в скале, взгляд его упал на холмик, под которым сидел заглот, и «Пернач» сразу же был забыт. Это было похоже на взрыв – мутант рванулся из своего укрытия вверх, раскидывая мусор во все стороны, и предстал перед охотниками во всем своем мерзостном великолепии. Время словно растянулось, замедляя бег… Добрынин видел, что глаз заглота, проклюнувшись из-под мембраны, равнодушно таращится прямо на него, заглядывая через дыру в темные недра пещеры. Несомненно, мутант видел непрошенного гостя, и Данил, замерев в странном оцепенении, ожидал плевка, от которого просто не успевал уже увернуться и который навсегда превратил бы его в полоумного слюнявого идиота… однако заглот, почему-то, поступил по-другому. Верхняя часть его тела напряглась, завибрировала, упруго подалась назад – а затем, словно стрела катапульты, рванулась вперед. Лепестки пасти разошлись, и из глотки вместе с яростным ревом в сторону цепи загонщиков, разворачиваясь в паучью сеть, брызнула тончайшая серебристая нить. Со своего места Данил видел, что заглот попал в самый центр. Выстрелы тут же стихли, сменившись пронзительными воплями ужаса, и двое охотников принялись лихорадочно сдирать с себя демроны.
Мутант захлопнул пасть, встряхнулся, глянул еще раз на человека, скорчившегося на полу его жилища – и развернулся к реке, намереваясь рвануть прочь. И тогда Данил, подхватив винтовку, из лежачего положения прямо через дыру в стене пещеры, выстрелил из подствольника.
Граната попала удачно, точно в правый бок мутанта. Осколки рванули его тело, пробивая пленку мембраны, круша внутренние органы и вырывая большие, истекающие серой жидкостью, куски. Силой удара тушу заглота бросило вперед, и мутант, качнувшись, изуродованной окровавленной глыбой тяжело повалился в реку.

* * *

Бинтыч потом клялся и божился, что совершенно отчетливо видел мутанта в сумраке пещеры. На холмик в мусорной куче никто даже и внимания не обратил – след уходил в воду, загонщики высматривали заглота в реке, и медик впоследствии признался, что опасался, как бы мутант от безысходности не полез в свое логово, потому-то и глядел внутрь во все глаза. Данил в своем лохматом комбинезоне, мелькнув серой тенью во мраке пещеры, был так похож на монстра, что он даже не обратил внимания на разницу в габаритах. Сдали нервы, палец сработал на спусковом крючке – и только исключительной удачей можно было считать то, что за эту ошибку не пришлось расплачиваться кровью.
Данил, впоследствии раз за разом возвращаясь в своих воспоминаниях в этот день, отчетливо понимал, что находился на волосок от гибели. Гранаты у загонщиков были – и у Сашки, и у Шрека, и у Шейдера, и их применение было лишь вопросом времени. И он не мог не думать о том, что заглот, атаковав загонщиков, фактически спас его от смерти. Мутант мог спокойно отсидеться в своем убежище – его не заметили и по нему не стреляли. Но, даже выскочив и увидев, что в пещере находится человек, враг, один из тех, кто принес ему столько горя, – он не стал убивать. Для Добрынина именно это и стало загадкой – почему заглот пощадил его, хотя мог легко прикончить беззащитного человека? Уж не потому ли, что пожалел? Из своего укрытия он не мог не слышать стрельбу и крики из пещеры, и, вполне вероятно, мог решить, что человек внутри – такое же загнанное и преследуемое существо, как и он сам! Уж кому, как не ему, было знать, каково это, когда весь мир ополчился против? Потому и спас, и, повернувшись спиной, ожидал, что человек не станет стрелять, ответит добром на добро…
Но человек выстрелил.
И с каждым разом, возвращаясь в своих воспоминаниях в пещеру у реки, Данил все сильнее сожалел, что сделал этот выстрел. Обдумывая свой поступок вновь и вновь, он постепенно пришел к выводу, что будь у него второй шанс – он не стал бы стрелять в зверя. Ведь мутант не стал добивать, хотя имел полную возможность, и никто из охотников не пострадал. Ну а селяне, убившие детенышей, пожалуй, были достойны своей участи… И зерном горькой истины на долгие годы стала для него та мысль, что выстрелом исподтишка, выстрелом в спину, выстрелом подлым и вероломным он убил того, кто спас ему жизнь.

Глава 9 Долгий-долгий рейд

Первый боевой трехдневный рейд пришелся на середину лета тридцатого года. Лето то выдалось прохладным и дождливым, однако отсутствие обычной теперь сорокаградусной жары не мешало полковнику гонять своих подопечных по поверхности до седьмого пота, до полной потери чувств и ориентации. Даже наоборот – выходы за гермодвери Убежища участились: полковник мотивировал это приближением, как он выразился, «выпускного сабантуя» и в связи с этим более частые и изматывающие пробежки под прикрытием боевых постов по прилегающей к вокзалу территории счел совершенно необходимыми.
– Тяжело в ученье – легко на работе, – приговаривал он и в очередной раз выгонял пацанов, одетых в полную боевую, и нагруженных по самое никуда. – Вот как уйдем дня на три в рейд – тогда уж устрою я вам выпускной сабантуй со всеми втекающими и вытекающими. Готовьтесь. Морально готовьтесь! Ибо физически к этому подготовиться невозможно! – и он корчил зверскую рожу и злобно пучил глаза.
Родионыч, конечно же, пугал. Физически ребята были сейчас готовы, как никогда прежде. Годы тренировок сделали свое дело – тело радовалось работе и движению, практически мгновенно восстанавливалось после любых перегрузок, организм работал как дорогие швейцарские часы: точно, четко и без перебоев. Многокилометровые пробежки и тяжелые нагрузки стали неотъемлемой частью их жизни, мышцы уже не ныли после трехчасовой тренировки по рукопашному бою, набивки или работы на тренажерах. Услыхав однажды от деда, что раньше мало кто из ребят его возраста мог пожать с груди сто сорок килограммов, ударом ноги сложить пополам набивочный мешок со смесью опилок и песка или пробежать десять километров, не сбив дыхания, Данил был так этим удивлен, что целый день ходил в раздумьях, как же это возможно. Для него это было нормой, и физическое состояние среднего человека он считал чем-то вроде немощи или пожизненной инвалидности.
Сроки боевого выхода были объявлены заранее.
– Неделя у вас на подготовку, – сказал как-то полковник на одном из занятий. – Выходим утром. Все самое необходимое с собой, но не более того. Конечно, каждый может тащить то, что считает нужным, но если отстанете, – ждать не будем.
– Патронов-то хоть получим? – спросил Порох.
Полковник удивленно поднял брови:
– А то как же… Какой же это боевой выход, с пустыми-то стволами?
После той памятной всем засады на Черный караван, полковник раздал каждому участнику боевых действий по блатному противогазу ГП-7В с устройством для питья и по автомату. Объяснил это тем, что у каждого сталкера отныне должен быть свой верный боевой товарищ, с которым и в огонь и воду, и сквозь медные трубы. А вот патронов – патронов не дал. Сказал:
– Патроны сами добывайте, чай, не дети малые. Патрон – это теперь валюта, а у нас, в нашем положении, каждая копейка на счету.
Пацаны не обижались. Было б оружие, а уж чем стрелять – найдем.
– И «девятку» дадите, товарищ полковник? – с надеждой спросил Данил.
Боезапас-то он тогда для ВСС в караване нашел и даже успел выгрести, пока таскали ящики от вокзала до Убежища, – но не так много, как хотелось. Всего-то шесть коробочек по двадцать патронов в каждой, да и те потом почти все по целям на тренировках расстрелял. Но последние две все ж берег – мало ли, пригодятся…
– А вот «девятки», увы, не получишь, – покачал головой Родионыч. – Патрон редкий и мало его на складе. Так что своим обходись. А кстати… – он прищурился, глядя на Данила, будто что-то припоминая. – Ружьишко цело у тебя? Ну, то, что вы с Санькой из дедовой квартиры забрали…
– Конечно, цело, чего с ним будет-то? – пожал плечами Данил, все еще не понимая, куда клонит наставник.
– Ну, вот и хорошо, – кивнул Родионыч. – С ним можешь идти. Картечью только затарься. ВСС для злых дядек возьми, буде такие найдутся, а дробовик – для живности. Самое то по небронированным целям да с близкого расстояния. Я ж разве не учил?
Учить-то учил, и Данил все это прекрасно знал и помнил, но… Это что ж получается, люди добрые? Все, как матерые сталкеры, с калашами, да с полными подсумками патронов пойдут, как в реальном бою, а он – с двустволкой через плечо?! На охоту что ль, по уточке? Данил нахмурился, но промолчал. Пускай уж, чего там. ВСС есть, боезапасец кой-какой имеется – и ладно. Без дробовика обойдемся. Винтовка его любому автомату сто очков форы даст. Разве что патроны экономнее расходовать, очередями не палить, а ювелирно работать, снайперски, по одной пуле в цель класть. Тогда полный порядок будет.
Со снайперской работой, правда, не всегда клеилось. Это Вана епархия, у него отлично получается. Что ни выстрел – то в десятку, причем в самую середину, пулю в пулю на любом вменяемом расстоянии укладывает. А у самого Данила так пока не выходило. На трех сотнях он в десятку через раз попадал, а на четырех – и того меньше, хорошо если три попадания из десяти. Из «калаша», конечно, легче работать. Резанул очередью – патронов-то достаточно – и все, есть попадание.
Правда, к вечеру, подумав немного, решение не брать с собой ружье он поменял на противоположное. А почему бы, в самом деле, и не взять? Убойность у него отличная, по любому мутанту, кроме разве что птицы Рок и куропата, сработает. Да и с птицей можно сладить, если куда надо ударить. Тот зимний выход он отлично помнил и ружьишко тогда им с Санькой ой как помогло. Так что рано его со счетов-то списывать. Взять его можно – вот только модифицировать немного и чехол перешить.
К переделке приступил незамедлительно. Сходил к Робинзону в дизельную, добыл ножовку по металлу – и отпилил к чертовой матери стволы почти под самую антабку. Проделал то же самое с прикладом, подточил немного, на предмет шероховатостей, вскинул пару раз, примериваясь – и остался вполне доволен. Вот теперь самое то – и мобильнее, и удобнее, и боевой потенциал не сказать, чтоб очень уж пострадает. Разброс только чуть увеличится, сноп пошире пойдет, но это даже на пользу – нам из него белку в глаз не бить. Только вот деду решил пока об этой самовольной модификации не говорить. А то осерчает еще дед… А он хоть и постарел уже, но рука все так же крепка и тяжела. Подзатыльники получать не больно охота, особенно, если тебе почти девятнадцать и считаешь ты себя самостоятельным, матерым уже сталкером.
Дед, правда, его чуть не застукал – пришел спустя буквально пару минут после всех проделанных работ, застав в полном разгаре только стадию уборки.
– Ты чего это тут? – проворчал он подозрительно, снимая ботинки и глядя, как внук прилежно подметает пол. – То не заставишь – а то нате вам…
– Скоро в рейд уходим, – ответил Данил. – Вот… Насорил… Готовлюсь помаленьку.
– А, ну-ну… Опять, значит, погонит вас по горам, по долам… Ты чулок-то починил?
Ремешок бахилы ОЗК у Данила оторвался еще с месяц назад – но пришить все как-то времени недоставало. Обходился пока тем, что веревочкой подвязывал. Веревка держала неплохо, но иногда бахил все-таки сползал. Тогда приходилось останавливаться и заниматься устранением. Времени это много не занимало и не сказать, чтоб мешало – но два раза он уже получил нагоняй от деда и один раз от полковника. Понимал, что за дело, но это казалось такой мелочью… да и все руки как-то не доходили. Снаряжение патронов и чистку оружия Данил считал более важным, нежели какую-то там веревку.
– Да ладно дед, чего ты, – отмахнулся он. – Успеется. Неделя еще на подготовку.
– Ну, смотри… – присаживаясь к столу, проворчал дед. – Как вообще… готовы? Нормально пройдет?
– Конечно, готовы, – успокоил старика внук. – Все как по нотам…
К рейду они с Сашкой и впрямь готовились основательно. Понимали, что тяжело будет, потому и старались максимально себе этот выход облегчить. Не первый раз на поверхность, знали, что к чему. Вода, оружие, патроны, защита – это самое необходимое, без этого – смерть. Данил накрутил зарядов с картечью, снарядил запасной магазин ВСС, вычистил оба ствола, наточил нож и лопатку, наполнил водой две фляги – да еще литра четыре в пластиковых бутылках припас. Иринка – она тогда уже появилась в жизни Данила, но одной семьей пока еще не жили – вымыла ОЗК, противогаз, подштопала снарягу… Сунулась было рюкзак укладывать – да Данил ее шуганул. Не умела она тогда еще как положено это делать. Так и норовила наверх всякого барахла пихнуть – тушенки там, или бумагу туалетную… Нет, чтоб патронов, аптечку или фильтр противогазный положить – засунет их аж на самое дно, а наверх всякую дрянь вытащит. Чтоб, значит, на привале далеко не лезть, и пожрамши с удобством в туалет сбегать. И не понимает, что патроны – они поважнее удобств будут. С жопой-то, невытертой, ты на поверхности еще проживешь, а вот с пустым рожком автоматным – это вряд ли.
Женщина, одним словом…

* * *

Вышли они рано утром. Каждый нес на себе автомат, два спаренных подсумка с магазинами на поясе, лопатку, нож, аптечку, дозиметр, фонарь, карту города и прилегающей местности. И рюкзак, в котором была только вода, немного тушенки, мешочек сахара, комплект чистого белья, спальник, фильтры для противогазов и бутыль с раствором для дезактивации ОЗК. Остальной объем занимали патроны. Много патронов, по четыре «сто двадцатых» пакета на каждого. Ребята отлично помнили занятия по тактике малых групп и рассказы полковника об уходящих в разведку бойцах, которые затаривались боезапасом по самое никуда, даже еды почти не брали. Пожрать можно и потерпеть, а вот без патронов долго не вытерпишь.
Сам полковник нес только пулемет с боезапасом, аптечку и свой офицерский планшет, распределив остальную поклажу поровну на всех. Даже радиостанцию его тащил Серега Соник, радист группы.
– Старенький я уже в полном боевом бегать, – с усмешкой сказал Родионыч, хотя ребята прекрасно знали, что он и в свой полтинник сохранил отличную физическую форму и уж если не даст форы, так по крайней мере не уступит никому из своих воспитанников. – Придется уж вам за меня поработать. Поможете старичку, поднесете вещички. Чай, не развалитесь.
И горестно так вздохнул, лицемер.
Перед выходом распределились по боевым тройкам. Делились по желанию – многие группы уже к тому времени сформировались и ребята прекрасно понимали, что в бою лучше работать с тем, кого уже изучил и чью реакцию на внешние раздражители уже знаешь.
Третьим в их с Сашкой пару Данил попросил китайца.
– Бери Ваньку, – выслушав его, кивнул полковник. – Все верно. Снайперской парой, если что, поработаете. Ну а Сашка с «калашом» – в прикрытии да наблюдающим.
Маршрут Родионыч проложил серьезный.
– Нам из этого выхода нужно максимум практической пользы извлечь, – предупредил он бойцов. – Не только вам экзамен устроить, но и окрестности изучить. Это сейчас задача первостепенной важности. По карте ориентируемся, а карте той уже сто лет в обед – местность-то как поменялась, а? Так что, вот вам маршрут, – вытащив из планшета карту позиционного района, он ткнул в нее пальцем. – Запоминайте – и на выход.
Маршрут был таков.
В первый день Родионыч наметил прочесать все подступы к вокзалу на глубину в два-три квартала. Прилегающую местность необходимо было знать досконально. А то вот так вот выяснится в самый неподходящий момент, что, к примеру, в мебельном комбинате неподалеку какое-нибудь чудо-юдо гнездо себе свило… Ой, нехорошо тогда может получиться… Второй день планировалось посвятить исследованиям восточной оконечности города, микрорайона с поэтичным названием «Ясенки». Там – завод РОМБ, районная больница, торговые центры. Глядишь – и раздобудут чего полезного. А по пути можно и в здание полиции залезть. Если, конечно, сирены будут рады нежданным гостям.
После микрорайона в восточной части города пунктирная линия на карте вела в северную его часть. Здесь лежал еще один микрорайон, с не менее поэтичным названием – «Березки». Электрические сети, зона, те же торговые центры, автотранспортное предприятие – здесь тоже можно было неплохо поживиться! Ну и напоследок, как самый лакомый кусок, полковник оставил войсковую часть неподалеку от Убежища – ей планировалось заниматься весь третий день.
Впрочем, некоторые участники рейда имели другое мнение.
– Ха! Да тут ходить-то!.. – глянув на карту, усмехнулся Порох. – За пару дней можно все обойти!
– Глянуть оба микрорайона, переночевать где-нибудь – и домой через войсковую часть вернуться! – поддержал его Дума.
Полковник оглядел их оценивающе, переводя взгляд с одного на другого.
– Не хвались, идучи на рать, а хвались идучи с рати, – последнее слово получилось двусмысленно, но никто не засмеялся – все помнили страшную участь Ломтя, сломанного миксером.

* * *

Выбравшись из здания вокзала, Данил первым делом глянул на небо. Сверху капало, денек намечался пасмурный – термометры на посту наблюдающего показывали не больше двадцати, и это было хорошо. Не так тяжело три дня в ОЗК провести, разоблачаясь лишь на сон и отдых. Да и то – разоблачаясь ли? Все зависело от того, сможет ли группа под конец дня найти убежище с фоном хотя бы в один рентген или нет. Шансы, конечно, были – разыскать только невскрытое помещение без вентиляции, куда за эти годы не нанесло радиоактивной пыли, но загадывать заранее – примета, как известно, нехорошая.
Полковник сразу же скомандовал рейдовое построение, наметил передовые и фланговые дозоры, замыкающих. Вперед выдвинулся Ариец сотоварищи, места по бокам группы заняли Тандемы, сзади пристроился Топтун.
– Пункт номер раз – угол Гагарина и Комсомольской, – задал направление Родионыч. – Вперед.
Двигаясь в ядре, Данил внимательно поглядывал по сторонам. Хотя группа и была многочисленной, все ж надеяться на это и расслабляться не стоило. Выродки, к примеру, – твари те еще. Хоть и безбашенные – однако инстинкты у них будь здоров. И засаду могут устроить, и еще подлянку какую преподнести. А уж если начнут камнями пулять – тут хоть носом в землю падай. Разобьют стекло в противогазе или резину камнем прорвут, пыли наглотаешься – и все, ничего тебя больше не спасет. Так и будет она, пыль эта, внутри сидеть и организм твой травить.
– Правый фланг – внимание! – подал голос Родионыч. – Сергей, мебельный комбинат проходим – а ты ворон считаешь…
– Никак нет, товарищ полковник, – донеслось в ответ. – Она там одна. Кружит, тварь такая…
Данил глянул вверх – в серой мгле туч, нависающих сверху, и впрямь ясно просматривалась парящая черная клякса. Птица Рок. Нападать-то она сейчас вряд ли решится – группа слишком многочисленна, примут в двадцать стволов, одни ошметки полетят, но присутствие ее давило на нервы. Все ж-таки кто ее знает, птичку эту, что она там себе в голове думает…
Полковник, видимо, был того же мнения. Задирая то и дело рыло противогаза в небо, он знакомым жестом махнул рукой. «Влево принять», – тотчас же привычно перевел Данил, – и группа сместилась, укрываясь под деревьями вдоль дороги и прижимаясь к стенам домов.
Дойдя до пересечения улиц, остановились.
– Работаем по Комсомольской, – сказал полковник. – Порядок такой: в работе всегда три группы, остальные со мной в ядре – в мобильном резерве или на замене. Чистим дом, входим, располагаемся. Ядро заняло оборону – три группы со связными выходят на зачистку соседних домов. Зачистили – ядро выдвигается в самый дальний зачищеный дом по ходу движения. Группа обеспечивает подход, встречает ядро, остальные присоединяются по дороге. Вошли, заняли оборону – и все заново. Распределяю роли. Первая группа – Добрыня, связной Цукер. Вторая – Ариец, связной Топтун. Третья – Порох, связной Соник. Доклад через каждые две минуты. Работаем.
Данил с усмешкой поглядел на Арийца – не повезло Илюхе со связным. Роман – парень неплохой, но какой-то очень уж медлительный… Тугодум, одним словом. Оно, может, и правильно, что он сначала подумает десять раз, а потом уже делает, но не в критических же ситуациях, когда каждая секунда на счету!
А вообще – вся эта затея с прочесыванием начинала нравиться ему все меньше и меньше. Связи, считай, почти никакой – один связной на группу, да и тот только для внешней связи, с ядром. А внутри группы как быть? Между бойцами – где связь? Как взаимодействовать?
Деваться, однако ж, было некуда – приказ есть приказ. Да, со связью беда, Добрынин это прекрасно понимал. На складах убежища имелись только громоздкие военные Р-109М, и было их не так много, как того хотелось бы, а потому полковник старался обходиться минимумом. Да и потом. Чтоб каждому быть на связи – это надо каждому такую бандуру иметь, а люди и так нагружены неслабо. Подвижность снижается, а это уже прямой ущерб боеспособности. Тогда уж лучше как есть работать, без связи, чем гроб такой на себе таскать…
Угловые дома – трехэтажный дом по левой стороне и двухэтажный по правой – зачищали долго. В квартирах, открытых всем ветрам, было пусто – тут наверняка уже побывали нынешние хозяева жизни – а квартиры с запертыми дверями полковник трогать не велел. Это теперь не квартиры – могильники. Во многих наверняка до сих пор лежали их бывшие владельцы, и разорять такой склеп без особой надобности не стоило.
Обходя квартиры одну за другой, Данил с какой-то тоской, замешанной на жалости, глядел на то, что стало с когда-то обжитым и уютным людским жильем. Теперь квартиры напоминали логово какого-нибудь бомжа-алкоголика: обои прогнили, висят грязными мохнатыми лохмотьями, мебель отрухлявела, тронь – развалится, бытовая техника превратилась в ржавый лом… В одной из квартир все было перевернуто, будто здесь долго и основательно бушевал ураган, а в другой, на первом этаже, в кухне на полу и стенах сталкеры увидели множество длинных рваных борозд – явные следы когтей. Похожие борозды имелись и на полу в прихожей. Создавалось впечатление, что здесь очень долго и основательно один хищник драл другого, а потом, подхватив, утащил куда-то в одном ему известном направлении. И тот второй, которого тащили, пытался вцепиться в пол, зная о печальной судьбе, которая ему уготована.
Кое-где они натыкались на обглоданные костяки бывших хозяев, а однажды нашли мумифицированный труп маленькой девочки. Тельце лежало среди тряпок, на полусгнившей кровати в темной комнате без окон, и на высохшем лице навечно застыла маска тоскливого ужаса и безнадежности. Данил попытался укрыть ее хоть чем-то, однако все, к чему бы он не прикасался, расползалось, падая на пол клочьями ни к чему не годной трухи. В конце концов тело все же получилось накрыть большим куском скукожившегося и высохшего до каменного состояния линолеума.
В доме деда Михи, следующем по улице, пробраться получилось только в один подъезд из имеющихся четырех. Три остальных, в том числе и тот, где они с Сашкой прятались когда-то от выродков, хозяйственно заплел своими лианами разросшийся на крыше вьюн, и попасть теперь туда не представлялось возможным.
– Глянь, какие толстенные, – выходя на крыльцо, зачарованно пробормотал Сашка, и указал на свешивающиеся с крыши стебли. – Слона придушит – не заметит…
Счетчик, шагающий впереди, вдруг упал на одно колено, прячась за парапет крыльца. Трое сталкеров, мгновенно среагировав, попадали тут же.
– В здании детсада – движение! Второй этаж, крайнее правое окно! – прошипел китаец. – Мужик какой-то мелькнул. И, прикиньте, без противогаза!
– Мы тоже без противогазов бродили, – вспомнил Сашка. – Там фон нулевой! Мы ведь рассказывали!
– Да ведь два года прошло! – отмахнулся Ли. – Упомнишь тут…
– Цукер, запроси у полковника – кроме нас из Убежища кто-нибудь вылезал сегодня? – попросил Данил. – Что за чудо там шляется? Ну-ка…
Выглянул осторожно из-за парапета – в указанном окне в самом деле маячил человек без противогаза. От крыльца до детского сада, выходящего во двор тыльной стороной, было метров двести, и подробностей Данил разглядеть не сумел, но темная фигура в комбинезоне ОЗК за бликующими стеклами все ж просматривалась. Человек стоял и спокойно глядел в их сторону, не выказывая никаких враждебных намерений.
– Может, проверим?.. – с сомнением протянул Ван.
– Я не пойду! – тут же решительно отозвался Сашка. – Нахрен. Мне и в прошлый раз хватило! Там такая тварюга сидит – любо-дорого… Как она только этого мужика не сожрала! А Хребет ведь – так и сгинул!
– Так это не Хребет ли часом?! – взволновался Цукер, отрываясь от радиостанции.
– Нет. Хребет тощий был, а там вон какой бычара… Дан, на тебя похож, – удивленно пробормотал китаец. Он уже положил свою винтовку на парапет и сейчас глядел в оптику. – Плохо видно – стекла бликуют, но… Блин, точно вам говорю. Такой же лысый – и ружье в руках.
Данил вздрогнул от неожиданности, и смутная догадка вдруг забрезжила в его голове… С прошлого их похода в детский сад минуло уже порядочно, многое подзабылось, и сейчас он не мог уже точно сказать шел ли он тогда с ружьем или с ВСС – но то, что по детсаду они с Сашкой бродили без противогазов, мог сказать наверняка. И в окнах они тогда очень уж много непонятного видели. Так, может…
– Полковник с Убежищем связался. Говорит – на выходе вообще никого! Проверили по журналу, – доложил Цукер. Сквозь стекла противогаза видны были его полные тревоги глаза. – Отходить приказывает.
– Значит, не наш это! В таком случае лучше стрелять сначала, а уж потом разбираться, – пробормотал Счетчик, глядя в прицел. – Вобью ему пулю в башку – и вся недолга…
БА-БАХ! Данил, не ожидавший, что Ван действительно выстрелит, дернулся, врезавшись фильтром противогаза в бетон парапета.
– Твою мать! Почему без приказа! – яростно зашипел он, ухватив китайца за руку.
– Пуля стекло не пробила… – растерянно пробормотал Ван, оборачиваясь. – Это как так может быть?..
– Там все что угодно может быть, – усмехнулся Сашка.
– Ты зачем стрелял? – уже спокойнее спросил Добрынин.
– Там второй появился… – ответил китаец. Он уже сидел, привалившись спиной к парапету, и разглядывал винтовку, будто это она была причиной его неудачного выстрела. – Вынырнул из глубины комнаты и автомат вскинул! Так я не понял – почему не пробила-то?!
– Там стеклышки такие… волшебные. А стрелял ты только что в меня… – нервно захихикал Сашка. Он, тяжело дыша, сидел, привалившись спиной к парапету, и бешеными глазами глядел на китайца. – Дан, ты вообще понял, что сейчас произошло?
Данил сглотнул – горло вдруг как-то мгновенно пересохло – и почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки.
– Точно… Один в один ситуация. Ты тогда эксперимент еще затеял – вот пуля тебе в ответ и прилетела…
– Как это – в ответ? – оторопел Ван. – Он вот сидит…
– Да так! Мы когда там бродили – все это и видели! – заорал Сашка, уже не сдерживаясь. – Мы же рассказывали тогда!
– Да ведь никто не поверил! – тотчас же начал оправдываться Ван. – Решили, что монстр вас загипнотизировал, морок навел! Ну кто же мог подумать, что все это правда! Я и сейчас не больно-то верю!..
– А веришь ты, что СВД твоя стекло не пробьет? – парировал Данил. – Обычное оконное стекло!..
Ван подавлено молчал, не зная, как ему реагировать на открывшиеся обстоятельства.
– Вот то-то же…
– А из-за чего мы туда полезли – помнишь? – спросил Сашка, глядя на товарища. – Я вот только сейчас вспомнил… Караванщики тогда полковнику донесли, что в детском саду лысого мужика без противогаза видели. Там же, на втором этаже. Вот он нас и заслал. И учитывая, что мы только одни такие смелые там побывали, вывод сам собой напрашивается…
– Вообще херня получается, – поежился Ван. – Это что же?.. Вас там видели до того, как вы там появились? Бред какой-то… И теперь вы снова там?.. И там – и здесь?!..
– Да нет, что ты! На тебя монстр сейчас морок навел, – наверное, самым ядовитым тоном, на который он был способен, сказал Санька. – Или газ…
– Это ты с нами внутри не бывал, – криво усмехнулся Данил. – Я после той ночи уже и не сомневаюсь, что возможно все. Ну то есть – вообще все!.. Там со временем и пространством жуткие вещи творятся. Идешь – а туда, куда нужно не приходишь, попадаешь совсем в другое место…
– А окна – это и не окна вовсе, понял, – присовокупил Сашка страшным голосом. – В них все что угодно можно увидеть!
– Ладно, не пугайте… – усмехнулся Ван, но Данил отчетливо видел, что китайцу не по себе, – он даже усмехнулся как-то натужно и неестественно.
– Полковник опять по связи выходит, – подал голос Цукер. – Про выстрел спрашивает. И не нужна ли нам помощь…
– Скажи – отходим, – отозвался Данил. Высунулся, поглядел еще раз на здание детского сада, на окна. – Все, хватит. Пошли отсюда.
– Те домишки не будем прочесывать? – спросил Юрка, кивнув на два двухэтажных домика, стоящих справа углом к пятиэтажке.
– А ты не в курсе разве, кто там живет-поживает? Там в прошлый наш с Санькой визит выродки обитали. Так что, если тебе кишки жмут – можешь туда прогуляться.
Цукер опасливо поглядел на темные провалы подъездов и быстро помотал головой:
– Ну нет. Полковник приказал – значит, возвращаемся!
– Вот и я о том же, – усмехнулся Данил.

Ядро во главе с Родионычем за прошедшие полтора часа продвинулось недалеко, и теперь группа в полном составе сидела в угловой квартире пятиэтажного дома на втором этаже.
Родионыч был встревожен.
– Что там у вас, докладывайте. Кто стрелял, почему?
– Выродок, – метнув быстрый взгляд на своих, ответил Данил. Вся эта история с детским садом отчетливо попахивала… И вроде бы давно уже пройденный этап, а тут приходится назад возвращаться… Закопать ее уже поглубже – и дело с концом. – Из подъезда вылез – Ван его там же и положил.
Родионыч одобрительно кивнул.
– А вы почему так мало продвинулись? – спросил Данил, мысленно возблагодарив Цукера и Ли за молчание и спеша побыстрее оставить щекотливую тему. Отошел, присел у стенки, подтягивая так и не починенный бахил. – Сколько времени прошло – а мы все на месте топчемся.
– Это вы там топчетесь, – проворчал вместо полковника сидящий тут же, у окна, Дума. – Ариец уже три дома проверил вдоль по улице, а Порох аж до общаги нефтебазы дошел. Теперь назад возвращается.
– Почему? Дальше не идем?
– По этой улице – нет, – ответил Родионыч. – Дальше – уже войсковая часть, а она на последок запланирована. Чистим вдоль Гагариной еще на два квартала, а потом уходим по маршруту.

* * *

Следующие шесть часов прошли в непрерывных чистках. Скучно не было. Да и когда тут скучать, если на поверхности кипела теперь совершенно иная, но оттого не менее бурная жизнь? Несколько раз группы натыкались на мелкие гнездышки выродков в подвалах, которые ликвидировались сразу же, безжалостно, не дрогнувшей рукой, хотя среди крупных особей почти всегда попадались и детеныши. Они ползали по темному помещению – тощие, грязные, обросшие, обернутые в ветхое расползающееся тряпье, скалили свои мелкие зубки в ответ на направленные на них фонари, либо, поскуливая, забивались под ржавые трубы центрального отопления, но автоматные очереди доставали их и там. В такие моменты Данил думал, что выродки, пожалуй, имеют полное право ненавидеть людей всей душой – если, конечно, она еще у них оставалась. Сам он по мелким больше не стрелял – это было неприятно, на душе после первого и единственного выстрела остался какой-то горький, противный осадок – хотя и понимал прекрасно, что спустя три-четыре года из такого вот щенка вырастет здоровенная, мощная боевая машина, гораздо лучше приспособленная к жизни на поверхности и оттого составляющая человеку серьезную и жесткую конкуренцию. Это был настоящий геноцид – одна раса убивала другую во имя выживания. Во имя собственного права на жизнь.
Три раза сталкеры были атакованы крупными собачьими стаями. К счастью, происходило это на открытом пространстве, посреди улиц, а не в тесных дворах, заросших подлеском и заваленных битым кирпичом с крошащихся от времени зданий. После каждой такой бойни приходилось отходить в ближайший дом, организовывать оборону и перезаряжаться. Данил, сжегший за полдня с полсотни патронов и ощущающий, как постепенно тяжелеет правая рука, принимающая на себя всю отдачу двенадцатого калибра, мысленно в который уже раз благодарил себя за предусмотрительность. Не будь ружья – много бы он навоевал с двумя штатными магазинами к ВСС?
Благодаря высокой организации и умелому командованию потерь не было. Разведка всегда предупреждала ядро группы заранее и отходила под огневое прикрытие, дразня и выманивая стаю на себя. Дальше следовала непродолжительная и жестокая мясорубка, после которой на земле оставались десятки собачьих тел, изорванных пулями, изгвазданных кровью и грязью, – человек, как и всегда, во все времена силой доказывал природе свое право на существование.
Чудовище, похожее на курицу, но размерами с грузовик, они заметили лишь однажды. Было это уже в районе улицы Гоголя, куда группа добралась только часам к пяти вечера. Мутант стоял под деревом и задумчиво ковырялся четырехпалой лапой в земле, отбрасывая с каждым гребком в сторону объем, равный, наверное, объему ковша экскаватора. Родионыч, осознав, что стычка в этот раз может окончиться не в их пользу, спешно увел группу в случившийся поблизости крепкий еще пятиэтажный дом. Забравшись на третий этаж, сталкеры, организовав боевое охранение, встали на недолгий привал.
Из окна мутант был виден как на ладони. Небольшой толстый клюв, мелкий бурый пушок, покрывающий тело, коротенький хвостик – и две мощные ляжки. Чудо-юдо топталось себе под деревом, поквохтывая и нагибаясь иногда всем корпусом, чтобы подобрать что-то с земли. Данил пригляделся – ну так и есть. Останки выродка жрет, тварь такая!
Мутант тут же метко был окрещен куропатом – слово пришло на ум Дуремару.
– А кто же еще, если не куропат, – прошептал он, наблюдая, как здоровенная туша, не обращая внимания на остатки заборов и прочие условные преграды, прет напролом через заросшие огороды частного сектора. – Ты гляньте – копия! Крылья, правда, почти исчезли… Зато вон, остатки гребешка на башке мотаются.
Привал был недолог. Перезарядка, несколько глотков сладкой воды для восполнения сил – и вперед. Даже поесть не удалось – мешала пыль. В квартире, где сидела группа, ее было порядочно, да и фонило здесь… Наглотаешься радиоактивной пыли – никакая бэха не спасет.
– Время, ребята. Дела наши здесь закончены, дальше движемся по маршруту, – сказал перед выходом полковник. – Прямо, через пустырь мимо бассейна, через Шишковский овраг. Дойдем до катка – а там и ЦРБ недалеко.
К оврагу шла широкая дорога, и Данил сразу же обратил внимание на то странное обстоятельство, что она по какой-то причине совершенно не заросла деревцами и подлеском. На этой улице не росло даже травы, а сама земля была потрескавшейся, словно после долгой засухи.
– Хоть немного по ровной поверхности пройдем, – проворчал топающий рядом Цукер. – Задолбался уже по развалинам ползать. Скорей бы на ночлег, что ли…
– Овраг перейдем – отдохнем, – отозвался всеслышащий полковник. – Скоро…
Однако через овраг пройти не удалось – уже даже на подходе стало видно, что сунуться туда решился бы только полный отморозок, совершенно не дорожащий своей жизнью. Овраг, словно кастрюля заботливой домохозяйки, весь был полон странной красноватой мглой. Она тяжело, тягуче, словно кисель, ворочалась у ног людей, и на поверхности ее временами появлялась крупная рябь, будто кто-то огромный дул на этот кисель, пытаясь его остудить. Где-то в самой глубине, на дне, что-то равномерно металлически пощелкивало, скрежетало, скрипело, и время от времени оттуда же сквозь мглу пробивались сполохи кроваво-красного света.
– И ниспал огонь с неба от Бога и пожрал их; а диавол, прельщавший их, ввержен в озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучиться и день и ночь во веки веков, – прошептал вдруг Сашка странным голосом.
Данил вздрогнул.
– Это батины слова, – повернувшись, сказал напарник и указал под ноги, на убегающую в красную мглу дорогу. – Ворота Преисподней. Отец всегда говорил, что наш мир стал чистилищем. А раз он чистилище – то и вход в преисподнюю где-то должен быть. Ну так – вот он. Парадные ворота. Добро пожаловать…
Внизу вдруг завыло – глубоко, отчаянно, тоскливо, и земля на краю оврага задрожала. Сталкеры попятились…
– Спускаемся по Красной, – прислушиваясь и держа пулемет на изготовку, подал команду Родионыч. – Через полицию пройдем. Может, и найдем чего полезного. Ну его к дьяволу этот овраг…
Держась подальше от жуткого места, сталкеры спустились по улице Красной вниз, миновали центральный перекресток города и ушли влево, к зданию полиции.
Однако и здесь группу поджидала неудача. На крыше желанного здания, густо утыкав ее своими черными телами, сидели сирены – особей тридцать, не меньше – и придавалась своему любимому занятию: пели.
Данил, шедший в это время со своей группой в передовом дозоре, глянув издали, понял, что дело это бессмысленное. Даже сейчас численный перевес был за противником, а ведь наверняка это еще не все. Оглянулся на всякий случай на Саньку – не зацепило ли того, как и в прошлый раз, – однако напарник не проявлял никаких признаков ступора, спокойно наблюдая за разевающими рты мутантами.
Пришлось обходить.
По улице Куйбышева группа поднялась в гору, прошла мимо каланчи пожарной части и ушла вправо, вновь выходя на улицу Ленина. Данил глянул вниз с горы, на здание полиции – сирены, поднявшись на крыло, кружили над своим жилищем. Даже отсюда было видно, что их здорово больше тридцати – уж слишком многочисленной была стая.
«А той зимой их гораздо меньше было. Плодятся, сволочи, – с тревогой подумал он. – Как бы не пришлось охоту открывать…»
К ЦРБ пробиться не получилось. Уже на подходе, когда группа миновала треснувшее пополам, словно по нему врезали гигантской кувалдой, здание школы № 10, Данилу вдруг показалось, что он слышит со стороны районной больницы какое-то странное шипение… Звук иногда прерывался с тем, чтобы спустя несколько мгновений возникнуть вновь. Он то становился громче, то тише, и временами на него накладывались подобные же звуки, но немного другой тональности… Поочередно подав знаки «остановиться, рассыпаться, занять круговую оборону», Данил с Сашкой, страхуя друг друга, вдоль длинного кирпичного забора добрались до перекрестка улиц Сорокина и Слепцова. Данил выглянул за угол – и натурально обалдел… Корпуса больницы – разваливающиеся, заросшие мелким вьюном и здоровенными одуванчиками, – стояли вдоль дороги, а на самой дороге, прямо посреди улицы, извивался клубок здоровенных змеюк. Данил почувствовал, как от страха холодеет кожа на затылке и покалывает мелкими иголочками загривок. Зрелище внушало какой-то иррациональный, первобытный ужас и отвращение. Толстенные шланги змеиных тел свивались невообразимыми кольцами, терлись друг о друга ромбовидными чешуями, издавая тот самый шум, что привлек сталкеров на подходе к ЦРБ. Из клубка вдруг выпросталась змеиная голова – огромная, с холодными черными глазками – и, словно перископ, начала медленно поворачиваться, оглядывая улицу. Тотчас же рядом с ней появились и заплясали два длинных тонких щупа. Данил пригляделся – щупы росли из основания головы, и оттого мутант поразительно походил на Змея Горыныча из сказок.
Рядом тихо ойкнул Сашка. Данил обернулся – напарник тянулся из-за угла, смотрел на змеюк во все глаза.
– Вот это да!.. – зачарованно прошептал он. – Ты глянь, какие! Полметра толщиной, может, даже больше… Задавит – пикнуть не успеешь.
– Здесь не пройдем, – сказал Данил. – У них тут, похоже, гнездо, – и он указал на трещину в кладке фундамента здания больницы, откуда, струясь черным телом, выбиралась еще одна змея, поменьше.
– Гляди, гляди! – вдруг возбужденно зашипел напарник, теребя товарища за плечо и показывая куда-то между корпусами ЦРБ. – Выродки!
Данил глянул, куда указывал напарник, – и впрямь. Небольшая стайка мутантов, вынырнув из глубин заросшего подлеском больничного двора, наткнувшись на змеюк, проявила невиданное до сих пор благоразумие. Попятились, пытаясь отойти назад, в заросли… и уже почти скрылись в густых дебрях подлеска – однако не преуспели. Змеиный ком распался – оказалось, что он состоял из трех особей – и черные, лоснящиеся тела рванулись к выродкам.
Такой скорости Данил не видел еще не у одного хищника поверхности. Мелькнув черной молнией, буквально размазавшись в воздухе, чудовища ударили прямо в центр пытающейся отойти стайки. Выродки брызнули в разные стороны, однако три тела уже лежали на земле, корчась в судорогах и пуская пену. Две змеюки тут же принялись за ужин, а третья, свившись в кольцо и мгновенно развернувшись на месте, плюнула в спину улепетывающим без оглядки мутантам тонкой струей слюны. Серебристая нить попала одному из них на спину, и он, сделав еще пару шагов, вдруг остановился, пошатнулся – и, судорожно подергиваясь, медленно опустился на землю.
Напарники переглянулись – и осторожный Сашка потянул товарища за рукав комбинезона.
– Отходим, Дан. Как бы не почуяли… С этими змей-горынычами даже ты со своей скоростью не справишься. А они еще и дрянью какой-то плюются… Не иначе – паралитическая какая-то хрень. Читал я про таких змей.
После представления, устроенного «горынычами», связываться с ними не хотелось. Следовало просто принять установку, что ЦРБ теперь – запретная территория. Или, по крайней мере, запретная для тех малых сил, коими явились сюда сталкеры. Родионыч – как и всякий благоразумный и расчетливый командир – услышав доклад передового дозора, не стал лезть на рожон, а увел группу назад, обходя районную больницу большим крюком.
Между тем время близилось к восьми, и нужно было искать место под ночную стоянку. Прошерстив несколько домов вдоль улицы, группа, наконец, наткнулась на подходящее помещение. Нашли его, можно сказать, случайно – Локатор, обратив внимание на темное пятно в зарослях кустарника у подъезда одного из домов, решил полюбопытствовать. Сунулись – и обнаружили вход в подвал, который перегораживала мощная стальная плита двери. Славка дернул, дверь, немилосердно скрипя проржавевшими петлями, подалась немного, приоткрыв щель, чтоб только руку просунуть, – и встала в мертвую.
– «Подростковый клуб “Атлант”, – прочитал Данил на облезшей вывеске. Она была намертво прикручена к двери саморезами и закрыта толстым прозрачным пластиком, и лишь поэтому, вероятно, надписи на ней сохранились до сих пор и были вполне удобочитаемы. – Режим работы – с шестнадцати до двадцати одного часа».
– Еще успеваем, – пошутил стоящий рядом Дуремар. – Час до закрытия…
– Нам хватит, – отозвался Ариец. Просунул руку с дозиметром в приоткрывшуюся щель. – Ого! И фон подходящий, пол-рентгена всего. Вскрываем?
Родионыч, подумав секунду, кивнул:
– Вскрываем. Меньше – найдем ли еще, не известно, а время уже к ночи.
За дверью открылась лестница вниз, небольшой тамбур и еще одна дверь. Ариец с Локатором, первыми спустившиеся вниз и держа наизготовку автоматы, приоткрыв, замерили фон за второй дверью.
– Семьсот микрорентген! – радостно сообщил Илюха. – Отличное место, можно отдыхать! Добро пожаловать!
Внутри клуб представлял собой две большие комнаты, уставленные тренажерами и гантелями на стойках. На стенах висели стенды со слегка поблекшими, но вполне различимыми еще фотографиями чемпионов и рекордсменов клуба, полки с наградными кубками, грозди медалей за призовые места. Кроме того, имелась небольшая тренерская комната, раздевалка и туалет.
Чтобы не тащить грязь с ОЗК и снаряги в дальнюю комнату, которую решено было использовать для ночлега, их, не снимая, чистили в тамбуре. По принципу: протри товарища – а он протрет тебя. Это, конечно же, не являлось панацеей от загрязнения, но хоть так, чем совсем никак. После этой процедуры сразу же шли в раздевалку, скидывая все, кроме оружия, здесь, а затем уже направлялись в дальнюю комнату.
Посты снаружи решено было не выставлять – хватит и того, что здесь, внутри, в первой комнате будут дежурить три человека и в тамбуре еще двое. Если что – людей вполне достаточно, чтобы сдержать атаку, пока проснутся остальные.
Расположились с удобством. Снять снаряжение, противогаз и комбинезон после дня работы на поверхности – уже само по себе наслаждение. А уж если после этого растянуться в полный рост на горизонтальной поверхности – так и вообще запредельное удовольствие!
Данил, лежа на полу, на раскатанном спальнике, блаженствовал. Хотя и привык уже к нагрузкам, однако каждый раз после такого вот дня организм, почувствовав себя в безопасности, максимально расслаблялся, словно понимая, что за короткое время, отпущенное на отдых, нужно полностью восстановиться. Тем более и денек-то сегодня выдался – не соскучишься. Не бывало еще такого. Можно сказать, полдня через территорию противника с боями прорывались. Какую территорию зачистили, сколько зверья положили – не счесть!
Назвать ужин обильным – язык не поворачивался. Банка тушенки, сухарь, немного шоколада и вода с сахаром. Однако для восстановления сил – самое то. Быстрые углеводы, дающие энергию, – и мясо. Данил выскреб свою банку за полторы минуты и теперь сидел, обмакивая сухарь в оставшийся еще на дне жирный бульон. Четверть плитки шоколада лежала рядом, на спальном мешке, здесь же – бутылка с водой, в которой еще оставался целый литр, и он время от времени, предвкушая, бросал на лакомство плотоядные взгляды.
– Хорошее место, – разглядывая при свете фонаря комнату с развешенными по стенам регалиями, одобрительно проворчал Ариец. Он сидел у дальней стены под лесенками шведской стенки, где на перекладинах уже висели на просушке его комок и тельник. Свою долю Илья сжевал и теперь, похоже, не знал, чем занять себя на время, оставшееся еще до отбоя. – Жили люди, тренировались, призы брали…
– Ты глянь, какой у них тренер молодец был, – сказал Родионыч и посветил на центральный стенд с большой фотографией мужика в очках. – Такой маленький городок, а столько кандидатов и мастеров вырастил! И ведь наверняка на голом энтузиазме работал, грантами да спонсорской помощью перед Началом нас правительство не больно-то баловало… – он злобно выматерился. – Ладно, чего уж теперь… Вы, кстати, ребятушки, помещеньице себе на заметочку возьмите. Уж если повезло, нашли в другом конце города схрон, где пересидеть можно, – так почему б его под постоянную базу не оборудовать? Вот так случись чего, – здесь и заночевать можно или раненого оставить, пока сам за помощью до Убежища доберешься. Да мало ли, зачем еще может понадобиться…
Данил, занятый шоколадом, не сразу вник в слова полковника. Да, хорошее помещеньице… Сделать из него запасной аэродром… Он вдруг заморгал, оторопев от вскочившей внезапно в голову мысли, и посмотрел на Сашку, сидящего напротив. Напарник, встретившись с ним взглядом, залыбился и понимающе закивал. А ведь верно! Сколько они по поверхности уже лазят? Дай Бог памяти – года три, если не больше. И до сих пор в голову не приходило… Вот скудоумные! Как же он раньше-то башкой своей не дотумкал?! Дело-то нужное и даже, можно сказать, – первостепенное! Найти в дебрях городской застройки помещение под личный схрон труда не составит, а пользы от этого может быть вагон! Там и личные вещи можно хранить, и припасы кой-какие, да и просто на ночь остаться, если маршрут далекий выпал и возвращаться приходится по темноте. И, опять же, почему только на ночь?
Оборудовать постоянное, личное жилище, куда можно свалить из надоевшей коммуналки Убежища и жить отдельно, одной семьей. Ну, или двумя, не бросать же Саньку… С Иркой у Данила уже все к тому идет, что семьей заживут, да и Санька с Маринкой тоже от родителей отделяться собрались. Вот и основать этот… как бишь его… хутор! Он усмехнулся – так, глядишь, и снова весь город заселят. Дернулся было пододвинуться к товарищу и поделиться этой гениальной мыслью – но Сашка, вытянувшись во весь свой немалый рост и запрокинув голову назад, уже спал, посапывая, как младенец, изредка всхрапывая и дергая правой ногой от избытка дневных впечатлений. И тогда Данил, поставив себе галочку непременно обдумать и обсудить с товарищем пришедшую сегодня идею, следуя его примеру, откинулся на спальник и закрыл глаза. Завтра предстоял тяжелый день.

* * *

Помещение клуба, вроде бы достаточно просторное, все же для группы было маловато. Уже часам к трем от испарений, поднявшихся за ночь с сушащихся комков, от людского дыхания и пота, воздух стал спертым и влажным. Данил с Сашкой, Ли и Цукером, поднявшись в четыре утра с тяжелыми головами, возблагодарили Бога, что дежурить им выпало уже под утро. Оделись полностью, упаковались в защиту – и на улицу.
Солнце встало и уже карабкалось вовсю по небосводу вверх, в зенит. С запада навстречу ему напирали толстые, степенные, важные, как большой начальник, и такие же пузатые тучи, и становилось ясно, что сегодня их ожидает вчерашняя прохладная погода.
Только разошлись по намеченным точкам, угнездились, настраиваясь на дежурство, – из подвала один за другим полезли сталкеры. Не выдержали, значит, микроклимата. Завидев, как бойцы, едва выбравшись наружу, тут же падают на землю где придется и трясут чугунными головами, Данил пометил себе выменять для будущего жилища – идея эта его так и не оставила и даже продумались кой-какие подробности – баллон с кислородом для обогащения и фильтров побольше. Месяца четыре назад, по снегу еще, караван проходил, назад обещались тем же путем. У них он такие фильтры и видел. Значит, нечего теперь дома штаны просиживать, почаще надо на поверхность выбираться. Хабара набрать на бартер – и обменять.
Для того, чтобы отдышаться и прийти в себя, ребятам понадобился час. Полежали на утреннем холодке, подышали свежим хоть и отфильтрованным воздухом и начали потихоньку шевелиться. Ровно в шесть Родионыч скомандовал построение.
– Ставлю задачу на сегодня, – глядя на шеренгу, сказал он. – В ЦРБ нам попасть не удалось, а значит, по большому счету делать здесь больше нечего. Я, признаться, думал полезного чего раздобыть, да посмотреть, как там и что, – Айболит просил, но, видимо, не получится в этот раз. Раз уж там серьезный противник засел, то и браться за него будем основательно. Только сейчас мы к этому не готовы, а потому – меняем маршрут. К вечеру нам нужно быть в «Березках», но маршрут будет не прямой, а из пупка через макушку, вниз по спине до пятки левой ноги.
В шеренге послышался смех – полковник любил иногда блеснуть изощренным военным юмором.
– Значит, так. Выдвигаемся на восток, делаем крюк километров в тридцать с одним привалом – и входим к вечеру в город через северную окраину. Первые полчаса – бегом, после ночи в духоте мозги надо основательно прочистить свежей кровушкой. Потом переходим на рваный темп. Отстающих тащим на себе. Передовой дозор – группа Арийца, замыкающий – Порох. Тандемы по флангам. Бегом марш!
И группа рванула вперед, на выход из города.

Первые десять минут дались тяжело – после ночи в закрытом помещении с избытком углекислого газа организму совсем не хотелось напрягаться. Хотелось упасть куда-нибудь и полежать, потягивая ляжки. Однако сталкеры настырно продолжали бежать вперед, не забывая, впрочем, и по сторонам оглядываться, – местность незнакомая, и вероятность нарваться на зверюшек особенно велика.
Минут через двадцать, наконец, полегчало. Организм начинал врабатываться постепенно, да еще и сладкая вода помогала, давая столь необходимые «быстрые углеводы». Данил, потягивая время от времени по глоточку через шланг, протянутый от фляжки к питьевому устройству противогаза, чувствовал, как уходит постепенно чугунная тяжесть и тело наливается привычной легкостью и бодростью.

– Все вышли в ИСКПЕДИЦИЮ,
Считая и меня.
Сова, и Ру, и Кролик,
И вся его родня…

– слышалось рядом Санькино бормотание.
Данил улыбнулся – напарник всегда пел эти строки про медвежонка с опилками в голове, когда приходилось бегать на длинные дистанции. Повторяя до бесконечности одну и ту же строфу, бегун вгонял себя в некое подобие транса, и переносить нагрузку оттого становилось намного легче, чем если думать на какие-нибудь философские темы. Опять же и за окружающей обстановкой проще следить – концентрация таким образом достигалась наивысшая.
Передовому дозору, пожалуй, приходилось особенно тяжело. Тут и темп на тебе висит, и передовое охранение, и назад будь добр изредка посматривай, и дорогу выбирай, да еще и за дозиметром следи, чтоб в локалку не влететь. Данил видел, что пацанам после тяжелой ночи приходится несладко – движения становились вялые, тягучие, падал постепенно темп… Поэтому когда отмеренные полковником полчаса наконец-то закончились и группа перешла с бега на быстрый шаг, ребята вздохнули с облегчением.
Из города они вышли, и теперь группа шла по насыпи, оставшейся от проложенной тут когда-то автомобильной дороги, зарастающей постепенно молодыми деревцами. Когда-то тут, видимо, было поле, но со временем лес, стоящий чуть поодаль от дороги, начал постепенно завоевывать позиции, и теперь молодые деревца подступали практически к самой насыпи.
Данил, вытащив карту, развернул, прикинул направление – ну да, вот она, бывшая дорога. Вот край города, вот пометка «бывш. РЛС» – это те самые развалины, которые они прошли минут десять назад… Теперь дорога шла все время прямо, до населенного пункта с надписью «Студёновка». На карте по сравнению с городом она выглядела совсем маленьким пятнышком…
– Внимание! Даю вводную! – это полковнику, похоже, надоело двигаться просто так, и он решил все ж помучить воспитанников. – Противник на три часа!
Данил тут же упал на спину, сбрасывая рюкзак, срывая «винторез» и разворачиваясь ногами в сторону «противника». Пополз, толкаясь лопатками от земли и помогая себе ногами, стараясь как можно быстрее укрыться за насыпью.
– Выстрел! Выстрел! Очередь! – заорали вразнобой бойцы, имитируя стрельбу.
Все они так же, как и Данил, уже лежали в разных позах на земле – кто-то укрылся за валуном и, выставив ствол автомата, «стрелял» по воображаемому противнику, кто-то прятался за кочкой или втиснулся в случившуюся поблизости ямку, кто-то отползал под прикрытие насыпи… Группы Арийца и Пороха, ставшие теперь фланговыми, расходились в стороны, растягиваясь цепью, прикрывая друг друга, охватывая противника слева, буквой «L» и накрывая его перекрестным огнем.
– Осколки! – заорал вдруг справа Санька.
Приподнялся – и кинул в заросли какой-то кирпич.
– Внимание! Даю вводную! Попович – ранение в грудь! Потеря сознания!
Данил чертыхнулся – а ведь почти дополз до обочины! Перевернулся, чиркая подсумком на пузе по земле, пополз к товарищу… Сашка, отыгрывая тяжелое ранение, лежал навзничь, раскинув руки в стороны. В нем явно пропадал хороший актер – не пошевелился даже, когда товарищ начал переворачивать его на спину.
– Прикройте! – заорал Данил.
– Дым! – тут же выкрикнули в три голоса Дума, Лимонадный Джо и Сундук, выкидывая в сторону воображаемого противника попавшиеся под руку камни, имитирующие дымовые гранаты.
– Дым пошел, – подтвердил Родионыч.
Данил, подхватив Сашку под мышки, взгромоздил на себя и начал отползать в прежнем направлении. Эх, как жаль, что полковник разгрузов не дал из закромов захваченного каравана – не пришлось бы вот так извращаться. А ведь там разные были и хватило бы на всю группу. С разгрузом-то сподручнее. Ухватил за эвакуационную петлю на загривке – и волоки куда хочешь.
– Противник уничтожен! – донесся откуда-то из лесочка крик Арийца. – Потерь нет!
Добравшись наконец до обочины, Данил сполз на заднице за насыпь, бережно поддерживая «раненного» товарища. Тут же к нему подобрались и Дуремар с Шалтаем – помогать.
– Что делать будете? – вездесущий полковник уже стоял над ними, контролируя процесс.
– Проникающее ранение в грудь, – отрапортовал Данил. – Пузыри, подсасывание воздуха через рану. Вкалываю промедол. Герметизирую рану – накладываю стерильную повязку, фиксирую тянущимся бинтом.
– Хорошо. Дальше?
Данил поднялся, отряхивая комбинезон.
– А чего ж тут дальше… Хирурга в составе группы нет, он Айболиту помогать остался. Все, эвакуация. Грузим на носилки и уматываем домой.
– Еще варианты? – покачал головой Родионыч.
– Еще варианты – делим группу. Часть сходит с маршрута, возвращаются с раненым, остальные продолжают движение.
– Еще?
– Оставить в оборудованном укрытии, забрать на обратном пути.
– Еще? – полковник был неумолим.
Данил скривился, понимая, что ждет от него наставник.
– Пристрелить, чтоб не мучился и группу не сдал.
Родионыч кивнул:
– Усвоил, наконец?
– Так что сейчас-то делать? – проигнорировал этот вопрос сталкер.
– Грузите. Только не домой, а по маршруту дальше.
Санька, лежа на земле, тихонько захихикал:
– В прошлый раз тебя таскали, быка здорового, а теперь я тоже хочу. Грузите – и без разговоров.
Делать нечего – пришлось грузить. Данил, мстительно ухмыляясь под резиновой харей противогаза, распотрошил рюкзак напарника и вытащил оттуда спальный мешок. Сашка, наблюдавший эту картину, горестно вздохнул, но промолчал – ну в самом деле, не с боеспособного же члена группы носилки требовать? Раненному может уже и не понадобиться, а тому, кто в строю, спальник всегда пригодится.
– Первая четверка – я, Цукер, Ли, Дума, – хватаясь за угол спальника, сказал Данил. – Устраивает расклад? Через двадцать минут меняемся.
– И сколько его тащить? – поинтересовался Юрка.
– Столько – сколько надо, не больше и не меньше, – отрезал полковник, и Цукер заткнулся. – Направление и порядок движения прежний. Вперед.

* * *

Часам к десяти, двигаясь рваным темпом – чередуя бег и ходьбу, – они добрались, наконец, до Студёновки. Здесь Сашка, чудесным образом «исцелившийся» после команды Родионыча, встал на ноги и тут же в составе своей группы был отправлен в передовой дозор. Сменившиеся бойцы Арийца с явным облегчением отодвинулась в ядро – задание им досталось хоть и сложное, но все ж отработали они на твердую пятерку и заслужили, наконец, долгожданный отдых. Дальше в передовом дозоре предстояло работать Данилу.
В деревушку с речушкой на задах заходить не стали, обошли. Делать там было нечего – за двадцать лет, прошедших с Начала, лес, не оставляя селению никаких шансов, захватил его полностью, заставив капитулировать, и деревья с кустарником росли теперь где придется – из-под фундаментов, из окон и даже сквозь остатки крыш, взламывая обомшевшие шифер и рубероид. Да и неизвестно еще, кто там прячется в этих черных развалинах домов-призраков. Лучше обойти, не лезть на рожон без необходимости.
Взглянув на часы и что-то там себе прикинув, Родионыч дал команду уклониться к северу.
Лес остался слева, западнее, и сзади. Теперь сталекры двигалась по полям.
Местность эта до Начала, скорее всего, использовалась под сельское хозяйство – на карте, составленной в те  еще годы, были четко видны квадраты полей, распланированные заботливой человеческой рукой, – но теперь, естественно, власть здесь захватила совсем иная растительность.
Странная эта была местность. Неуютная. Ни птиц, ни зверушек, ни насекомых… Даже вездесущих бабочек или других каких букашек-таракашек – и тех нет. Угрюмое серое небо, нависающее над головой; непрерывный, дующий – будто включили где-то гигантский пылесос – с одной и той же постоянной силой ветер; буйное разнотравье, с растениями преимущественно какого-то траурного черного цвета; островки жесткого, цепляющегося корявыми ветками за снарягу кустарника… и радиация.
Фон здесь стоял пониже, чем в городе, но локалок было почему-то больше. Из того часа, что уже двигалась здесь группа, примерно полчаса было потрачено на обходные маневры – четыре раза цифры в оконце дозиметра подскакивали до трехзначных величин и приходилось, нащупывая путь, обходить эти пятна, выбираясь потом на прежний маршрут.
Доставая время от времени карту и сверяя направление, Данил вел группу строго на север. Дело тут было не только в приказе, но и в целесообразности – если уж это выпускной экзамен, то и планировать маршрут нужно соответствующе. Любой, даже самый плохонький командир понимает, что вести группу в боевом рейде по открытой местности – самоубийство. Издали заметят и издали же положат. А между тем, судя по карте, впереди имелся длинный извилистый овраг, начинающийся километрах в десяти к северу, у поселка, отмеченного на карте как «Зеленый Дол» и заканчивающийся неподалеку от Студеновки. Именно по нему и текла речушка, проходящая по задам деревушки, и именно к нему сейчас вел группу Данил.
Карта не врала – овраг здесь был. Но скорее не овраг – а мелкий распадок с пологими склонами, усеянными островками цветущего шалфея. По дну его, там, где протекал, петляя, ручей, виднелись густые заросли подлеска и покачивающиеся тут и там под ветром гигантские пушистые головы одуванчиков на двухметровых толстых стеблях.
Данил еще пару лет назад в один из выходов на поверхность заприметил эти растения. Рассказал тогда деду, на что тот, очень удивившись таким размерам, ответил, что до Начала рост их не превышал полуметра. По всему видать – радиация помогла, что ж еще… В городе они почему-то попадались довольно редко – к тому же и не таких размеров, а помельче – и приглядеться к ним поближе все времени не доставало. Теперь же, раз уж все равно по пути, Данил решил немного отвлечься от маршрута и вплотную познакомиться с очередным феноменом поверхности. Тем более и опасности вокруг вроде бы не наблюдалось.
Просигналив ядру, следующему в некотором отдалении, стандартное в таких случаях «остановиться, рассыпаться, занять круговую оборону», Данил, подав напарнику знак, осторожно двинулся вперед. Счетчик с Цукером замерли на месте, присев на одно колено и настороженно оглядываясь по сторонам.
– Дан, в чем дело? – сразу же насторожился Сашка, догоняя напарника и пристраиваясь рядом. – Тихо вроде…
– О дуваны гляну, все равно мимо идем…
Сашка, щелкнулв фастексом тактического ремня, тут же взял автомат наизготовку.
– Ты чего? – удивился Данил.
– Не нравятся они мне, – сообщил ему напарник. – Который год уже – если замечаю на поверхности – обхожу. Мне в библиотеке как-то книжка попалась, там пишется, что это «многолетнее травянистое растение» не помню уже какого там семейства, «высотой до шестидесяти сантиметров». Понял? А эти в четыре раза выше. Значит – мутировали, ежу ясно…
– Ну да… Сейчас подойдем – а они как клыками ощерятся, – усмехнулся Данил. – Как потянутся своими листьями, щупальца выпростают и сожрут. Или выдернуться корнями из земли и на нас бросятся…
– Ну да… – в тон ему ответил друг. – Про миксера в домике у элеватора тот раз ты тоже не поверил…
Данил, словив этот щелчок по носу, умолк. Сколько раз Санька доказывал, что интуиция у него просто фантастическая – пора бы уже и привыкнуть…
Вблизи о дуваны казались даже больше, чем на самом деле. Всему виной, видимо, были здоровенные белые шары, качающиеся над головами напарников – именно они зримо увеличивали размеры растений, потому как стоящий рядом о дуван, лишенный семян с парашютиками, выглядел как-то куце, убого и сиротливо.
– Не трогай лучше, – предупредил Санька, завидев, как товарищ потянулся к пушистой белой шапке растения. – Ну их…
Однако Данил уже опустил руку на пуховую голову растения и провел по ней ладонью. Один из парашютиков, отделившись от головки, завис на мгновение в воздухе, а потом, гонимый ветром, полетел куда-то в сторону ручья, неся под собой темно-коричневую семечку.
– Ну и что? Где твоя интуиция в это раз? Дрыхнет? – усмехнулся Добрынин.
– Скажи спасибо, что обошлось, – огрызнулся Санька. – А все равно давай-ка на маршрут быстрее возвращаться. Ботаник ты, хренов…
– Э, народ! Вы чего тут зависли? – послышалось сзади. Данил обернулся – Соник стоит. – Родионыч там уже икру мечет. И не дозваться вас – радиостанцию-то вы не взяли…
– Возвращаемся, – кивнул Данил.
– Нет, а чего вы тут приметили-то? Из-за одуванчика, что ли, весь сыр-бор? – он подошел и похлопал по толстому зеленому стеблю.
Белая шапка качнулась, и парашютики весело заколыхались, норовя отделиться от головки.
– Вот это хреновина, – уважительно покачал головой сталкер.
– Ладно. Позабавишься – догоняй, – усмехнулся Данил. – Пошли, Санька.
Напарник бочком-бочком попятился от растения, и только отойдя метра на три, облегченно выдохнул:
– Я и говорю – пошли уже, чего тут делать…
– Я сейчас только пару семечек возьму – в Убежище покажу, – сказал Серега. – Как бы тут их… Ага!
Он прицелился – и врезал ногой по стеблю растения. Парашютики сорвались со своих гнезд на головке о дувана и облепили его с ног до головы, цепляясь за комбинезон, противогаз и снаряжение. Сталкер засмеялся, отмахиваясь…
То, что случилось дальше, Данил запомнил, наверное, на всю оставшуюся жизнь.
Соник внезапно ойкнул – испуганно, недоверчиво, непонимающе, а потом вдруг зашелся в истошном, полном дикого ужаса крике, и быстрыми-быстрыми, какими-то дергаными движениями принялся охлопывать себя по всему телу, пытаясь смахнуть семечки. Данил глянул – и обмер… Семечки, коснувшись резины ОЗК и зацепившись ворсинками, тут же выпускали крохотные усики, буквально на глазах укоренялись, врастая прямо в тело человека. Серега упал, захлебнувшись криком, раздирая на себе ОЗК. Резина, поврежденная корешками, лопнула, пошла дырами, словно швейцарский сыр… Сталкер, уже совершенно ничего не соображая от жуткой боли, причиняемой упрямо лезущими в плоть отростками, ухватился за первую попавшуюся семечку и с нечеловеческой силой рванул, пытаясь выдрать паразита из своего тела. Чавкнуло – сочно, влажно, тошнотворно – семечка подалась и полезла наружу. Соник завизжал, срывая связки, забил ногами, но продолжал исступленно тянуть. В грудной клетке его вдруг что-то мерзко хрустнуло – Данил почувствовал, как от этого звука у него сводит челюсти и рот мгновенно наполняется кислой слюной – и из раны, оплетенный корешками, показался окровавленный осколок ребра… Соник замер на мгновение, выгнувшись дугой, отпустил семечку и тяжело, хрипло, с присвистом, задышал. Из раны, пузырясь воздухом, толчком плеснуло кровью.
– Добрыня…
Данил, все эти мгновения стоявший в каком-то ступоре, вздрогнул – сталкер звал его…
Соник, тяжело ворочаясь на земле, медленно повернул голову и взглядом, полным нечеловеческой муки, поглядел прямо ему в глаза.
– Добры… Да-а-ан… Больно… Конец мне… Убей…
Слова получались у него с трудом, хрипло и неразборчиво – корни, раздирая внутренности, видимо, пролезли уже достаточно глубоко, мешая теперь говорить – но Данил понял.
Убить…
Колебался он лишь мгновение. Стоило только представить, что чувствовал сейчас Сергей, – и все колебания исчезли. Тяжелыми непослушными руками, глядя на себя будто со стороны, Данил, не раздумывая больше ни мгновения, поднял обрез, и, приставив к голове сталкера стволы, спустил разом оба курка. Сзади что-то орал Сашка, многоголосо кричали подбегающие бойцы… а он стоял в ступоре, глядя на лежащее у его ног тело, и ничего из окружающего его совершенно не волновало. Смерть, поджидавшая свою жертву за углом, выскочила внезапно и стремительно, и, пожалуй, именно эта внезапность и ужасала больше всего. Несколько мгновений – и человека не стало. Поверхность в который уже раз подтвердила, что расслабляться здесь нельзя ни на минуту, и единственная, даже самая маленькая ошибочка обязательно будет стоить жизни.

* * *

К городу они подошли уже ближе к вечеру.
Для Данила весь остаток пути прошел как сквозь серую пелену. Он смутно помнил, что сначала они долго бежали по дну распадка; потом отстреливались от невесть откуда вынырнувших выродков числом около десятка – и положили всех; потом полковник заставил несколько раз перейти вброд речушку, и это пошло вроде бы на пользу – вода даже сквозь комки и резину ОЗК приятно охлаждала разгоряченное тело, – но потом затею эту пришлось оставить и со всех ног удирать от здоровенных комаров размером с два кулака, так и норовивших отведать сталкерской кровушки; после этого дорога пошла вроде бы гладко, но спустя некоторое время вновь пришлось основательно попотеть – Родионыч, решив, что нагрузки недостаточно, вновь скомандовал «атака с фланга» и надавал столько вводных, что у воспитанников вскоре языки ниже пояса болтались. И под занавес пришлось долгим крюком обходить невероятно огромную проплешину с остекленевшей, спекшейся от запредельной температуры землей и гигантской воронкой в центре – память об одной из упавших на город бомб.
Воспринимая все это как во сне, Данил работал в каком-то отупелом оцепенении, на автопилоте, но выполнял все распоряжения четко и быстро – натренированный до автоматизма организм не подвел. Однако всему есть предел, и ему, организму, видимо, надоело такое безразличное к себе отношение со стороны хозяина, – вынырнув вдруг из ступора, Данил понял, что группа уже проходит разрушенный мост на входе в город. Почувствовав на плече чью-то руку, он повернул голову – слева, поддерживая товарища, двигался верный Сашка. Тут же, в ядре, и вся команда Арийца в сборе – идут, поглядывают на него время от времени.
– Ну что, ты как? – сразу же спросил Санька, заметив, что товарищ, наконец, начинает постепенно интересоваться окружающей действительностью.
Данил отвернулся – говорить не хотелось.
– Что скажешь, дружок? – послышался справа мрачный голос полковника. Добрынин оглянулся – Родионыч, с пулеметом наперевес, шагал рядом и глядел на своего воспитанника. Сквозь стекла противогаза Данил разглядел его полные горечи глаза. – Понял теперь? Погано? Да, погано, знаю. Сам это прошел. Но запомни – ты все сделал правильно. Именно о таких случаях я вам и говорил. Это было гораздо милосерднее, чем предоставить Сереге умирать самому.
– Оно, может, и милосерднее… – прохрипел Данил пересохшими связками и поперхнулся, закашлявшись. – Оно, может, и милосерднее – да мне от этого не легче…
Родионыч философски пожал плечами и вздохнул:
– Война. Ты просто прими это – ты помог человеку. Ты не убил – ты избавил его от мук. Он был уже мертв, когда ты выстрелил. Дело было только во времени…
– А где… тело? – напрягшись, сумел все-таки выговорить это тяжелое слово Данил. – Оставили?
– Сожгли, – ответил полковник. – Не тащить же… Да там уже и не осталось ничего. Семечки как закрепились – сразу же в рост пошли, соки начали сосать. Он уже мумифицироваться начал, кожа, как пергамент…
Данил скривился.
– Картина, конечно, жуткая была, – подал голос идущий тут же Ариец. – Сухой весь сразу стал, будто старик, пожелтел, а семечки эти пухнут, раскрываются…
– Вот такие у нас теперь одуванчики… – сказал Бармаглот.
– Да. Смерть – не позавидуешь, – отозвался Илюха.
– Сколько лет мимо этих цветочков ходили – и ведь никто не знал… – поежился Сашка. – А они и в городе попадаются…
– Зато теперь будем знать, – мрачно ответил ему Локатор.
– У меня отец говорит: правила техники безопасности – они кровью писаны, – добавил Бармаглот. – Вот и мы, похоже, такими правилами обрастать начинаем…
– А я ж и сам их трогал, – вспомнил вдруг Данил. – Вот ведь… Одно только неверное движение…
Его передернуло.
– Близёхонько безносая прошла, – покивал Сашка. – Везунчик ты…
– В рубашке родился, – усмехнулся Ван.
Полковник вдруг предостерегающе поднял руку, прислушиваясь к наушнику, радиостанция Соника висела теперь у него на спине, но покачал головой:
– Отбой. Собаки впереди прошли, небольшая стайка. Сначала к нам дернулись, но потом, похоже, решили не связываться. Ты как вообще себя чувствуешь? – поглядел он на воспитанника.
Тот неопределенно пожал плечами.
– Ну и – все. Хватит. Отживел – давай, включайся в работу. Я все понимаю – в первый раз, шок и все такое – но никто тебе больше времени на самокопания не даст. Потеряли бойца, товарища – да, тяжело. Но это – война, и никто не застрахован…
– Да я в норме уже, – ответил Данил, прислушиваясь к себе.
Отупение постепенно проходило, переходя в какую-то исчезающую легкую грусть. Да, товарищ погиб буквально у него на руках, и он сам помог ему, выполнил последнюю волю, но такова жизнь и отмотать назад не получится. Забывать нельзя, но и помнить, держать в себе всегда – невозможно…
– Вот и хорошо, – кивнул Родионыч. – Тогда давай-ка ты со своей группой в передовой дозор, смените Тандемов. Там киснуть некогда. Не до того… Да и места опять пошли – сам видишь. Город…
Данил кивнул:
– Так точно.
Переломил обрез пополам, проверяя патроны – ну да. После последнего дуплета обе стреляные гильзы так в стволах и торчат. Выдернул, меняя на новые, а эти выкинул побыстрее, словно боясь обжечься.
– Какой маршрут?
– Сначала ищем убежище на ночь. Маршрут сам выбирай. Чем быстрее найдем – тем больше у нас времени полезные места пролезть. Сердобские электрические сети и торговый центр «Березка» у нас на сегодня.
Определенный резон в этом предложении был. Уж лучше и впрямь найти сначала место для ночлега, а уж потом, если время останется, прошерстить все вокруг, налегке, скинув пожитки в найденный схрон и выставив охранение.

Убежище нашлось, но нашлось слишком поздно, чтобы успеть пройти еще и намеченные цели. Скинув пожитки и оставив в охранении Тандемов, сталкеры добрались только до электрических сетей неподалеку, но входить за ворота не рискнули – уже на подходе стало видно, что территорию предприятия оккупировала какая-то странная аномалия. Все здания, деревья, стоящая рядами техника, столбы и даже земля здесь светились каким-то призрачным голубоватым светом и временами в глубине территории, в тумане, проплывали призрачные бесплотные фигуры. Четко идентифицировать их не удавалось, было даже не ясно, действительно ли глаз видит этих призраков или это всего лишь иллюзия, и сталкеры, понаблюдав с крыши пятиэтажного здания напротив за этим странным явлением, на территорию решили не соваться. Пришлось возвращаться.
Убежище в этот раз было даже получше предыдущего. Обосновалась группа в одном из домов на улице Быкова. Залезли на самый верх, на пятый этаж. Квартира была огромная, четырехкомнатная, площадью квадратов сто. Видимо, хозяева уехали незадолго перед Началом, ну и, понятно, назад уже не вернулись. Вот и простояла квартира двадцать лет словно на консервации. Поначалу, когда дверь только вскрыли, дозиметр показал два рентгена. Неприятно, при условии, что находиться здесь придется всю ночь, да еще и без противогазов и ОЗК. Но когда сталкеры произвели небольшую уборку, протерев стены и пол, и выкинули из окна основные пылесборники – отрухлявевшую и разлезающуюся мебель и ковры, – фон резко упал до двухсот миллирентген, и это уже было вполне приемлемо. Тем не менее пришлось глотнуть на ночь «бэху» и прочие сопутствующие, для профилактики. Валяться после рейда в лазарете у Айболита никому не хотелось.
Выставив охранение на лестнице, расположились на отдых. Напарники, слопав аж по две банки тушенки на брата – все равно на завтра возвращение в Убежище запланировано – расстелив спальники, прикорнули в уголке, в самой большой комнате. День выдался хотя и не тяжелее, чем вчера, но тоже событий хватило. Сморило, и проснулся Данил только под утро, благо ночное дежурство его группу сегодня миновало – вчера свое оттарабанили.
Еще ворочаясь в теплом гнезде спальника, услышал он неспешный тихий говор. Прислушался – разговор шел о Начале. Иногда слышались голоса Думы, Лимонадного Джо и Шалтая, но говорил в основном полковник.
– …мы были в готовности, армия хоть и бедствовала тогда, да и ядерный щит мы попилили, но средства, чтобы сдачи дать, имелись, – рассуждал Родионыч. – «Тополя» на вооружении стояли, их не дали сократить, да и еще кое-что в заначке сохранилось…
Ну да ладно, мы ж не о том…
Я тогда как раз в отпуск уехал. Отправили меня в санаторий Минобороны. Провалялся две недели на песочке, в полной изоляции, будто из жизни выпал, – а потом вызвали. Так-то я все по окраинам мотался, да по заграницам. Боевиков вылавливал в Чечне и Дагестане, за бугром частенько бывал – имелись и там кой-какие дела… А тут вдруг в Центр вызывают… Я сразу понял – дело нечисто. Да и витало что-то такое в воздухе… Мы-то воробьи стреляные, сразу чуем, как попахивать начинает. Обычно по телевизору про забугорье постоянно новости крутили – президент Обама в турне поехал или, там, Уго Чавес опять америкосов отбросами с трибуны поливает… А тут как отрезало. Как не включишь телик – все наших обормотов показывают. Президент то, президент сё… Про землетрясения, про светские рауты попсы да про высокие удои коров в Ярославской области… Правда, помню еще – истерию начали раздувать, что де в Штатах демократия неправильная. Однобокая. Политика двойных стандартов, признание гомосексуальных браков и всякие прочие мерзости… Обычно-то мы с ними, при последнем президенте, вежливый нейтралитет соблюдали, а тут вдруг жесточайший прессинг и столько негатива… Это я уж потом понял, что информационная компания началась для наращивания патриотических настроений, а тогда хотя и напрягся, и удивился очень, но сразу четко и не сообразил. Но, кроме этого, никаких новостей про забугорье. Цензура жесткая была, ни единой крупицы не просочилось. Сомневаюсь, что в стране вообще кто-то знал, что война началась, – кроме тех, кому положено. А она началась, я теперь не сомневаюсь. Это по всем косвенным признакам понятно. Гражданских-то можно провести, а нас не проведешь.
Полковник замолчал.
Данил выбрался из спальника – Родионыч, сидя на подоконнике, глядел за окно на стремительно синеющее небо.
– Ну, так и что же, Сергей Петрович? – спросил Дума. – Почему от обычной войны к атомной перешли? Ни с того ни с сего?
Полковник развел руками:
– А вот этого я уже, Тарас, не знаю и на кофейной гуще гадать не буду. Все могло случиться. Жизнь не запланируешь, как бы того не хотелось. Видимо, и впрямь не так что-то пошло. Или слишком уж быстро все развивалось. Я уж не знаю, как там дальше было, – но результат налицо, – Родионыч ткнул пальцем за окно. – Именно поэтому мы последние двадцать лет такой вот пейзаж за окном и имеем. И иметь будем еще ой как долго – уровень хоть и падает, но до нормального еще далеко.
– А мне, товарищ полковник, вот что не понятно, – зевая и сворачивая спальник, вступил в разговор Данил. – Давно хотел у вас спросить, да все как-то… То забудешь, то некогда… В том пособии по РХБЗ, что вы нам читать давали, черным по белому написано, что период распада радиоактивных элементов после ядерного удара составляет не так уж много времени. Там даже нормы приводились и было что-то, кажется, про две-три недели – а потом уж можно и из укрытия выходить… А мы вот уже двадцать лет почти под землей сидим и если выбираемся – то только в защите. А фон если и падает – то как-то уж очень неуверенно.
– Ну почему ж неуверенно, – перебил его Дума. – На момент удара-то под полторы тысячи светимость была – я журналы наблюдательные глядел, – а теперь на улице порой и до пяти-семи опускается. Разве только в локалках под тысячу шпарит, да внутри зданий еще держится, куда пыль с улицы надуло да по щелям забило…
– Это только одна сторона, – кивнул полковник. – Но есть и другие. Во-первых – и это уже не первый проходящий караван отмечает – фон у нас почему-то гораздо выше, чем должен бы быть в таком вот провинциальном городке. Почему – я не знаю, но лупили по нам прицельно. Вспомните хотя бы ту проплешину, что мы вчера обходили. И она наверняка не одна такая. А во-вторых… Дело в том, что период полураспада у каждого радиоактивного элемента разный. Например, период полураспада полония-212 меньше микросекунды, а период полураспада тория-232 превышает миллиард лет. Элементы, образующиеся в результате ядерных реакций присоединения – нептуний, плутоний, америций, – имеют периоды полураспада от нескольких минут до десятков тысяч лет. А еще есть такое понятие, как «грязная бомба». Специально для того и сделана, чтоб народу побольше выжечь. Таких бомб на вооружении ядерных держав, по официальным данным, не состояло – но кто ж им верит, официальным данным? И даже если и допустить, что данные эти верны… ударь по атомной электростанции – вот и получишь «грязную бомбу», только масштабами куда как серьезнее. Ближайшая такая от нас – в Балаково, километров двести – двести пятьдесят, а вообще таких электростанций понастроено было… дайте-ка припомнить… – Родионыч на секунду прищурился, вспоминая, – четыре с лишним сотни по всему миру, по данным на две тысячи девятый год. Вот и получается, что даже от уничтожения одних только АЭС радиационный фон до небес взлетит.
Или – «кобальтовая бомба». Если уж этой дрянью шибануть – и десять лет фонить будет, и двадцать, и все пятьдесят. Чего только не придумал человек – и все себе на погибель. В закромах у держав столько накопилось, что и на десяток планет таких, как наша, хватит. Так что долго нам еще на такой пейзаж любоваться, ой долго…
Он сполз с подоконника, глянул на часы – и громко хлопнул в ладоши:
– Все, хватит политинформации. Подъем орлы – пять утра! Нам сегодня еще войсковую часть обшарить надо, а это дело небыстрое! Час на сборы, в шесть выдвигаемся!

* * *

Подобраться вплотную к забору войсковой части сталкерам удалось лишь к обеду. С самого утра, часов с семи, они искали проход, тычась, как слепые котята, то в одном направлении, то в другом, но пройти сквозь барьер из локалок удалось лишь со стороны перекрестка улиц Балашовской и Гоголя. Здесь вплотную к забору примыкали домики частного сектора и фон почему-то был ниже, чем в других местах. Этим и воспользовались.
Оставив позади основную группу, расположившуюся в переулке неподалеку и занявшую круговую оборону, передовой отряд в составе групп Добрыни и Арийца выдвинулся на разведку.
Промерили фон на подходах – тридцать рентген. Многовато, конечно, но в других местах и того выше – за четыреста уползает. Пришлось идти здесь.
– Если недолго – не так уж и опасно, – с сомнением в голосе, глядя в окошко дозиметра, сказал Илья. Обе группы расположились на чердаке прижавшегося к забору войсковой части домика, наблюдая за ее территорией сквозь дыры в шифере крыши. – «Бэху» мы приняли… Входим?
– Дозиметры слушайте, – напомнил Данил. – До сотки доводить не будем – сгорим нахрен за полчаса. И так у Айболита валяться…
– Ну так давайте двигаться уже, – проворчал Локатор. – Пять минут прошло. Лишнюю дозу ловим…
– Ничего не чувствуешь? – спросил его Илья.
Славка помолчал немного, прислушиваясь к своим ощущениям, – и помотал головой:
– Ты ж знаешь, что у меня зона ограничена. Семьдесят метров максимум, дальше пустота. Да и то не все вижу. Ты глянь, что там творится, – он ткнул пальцем в дыру. – Там же черт ногу сломит, на территории! А если преграда серьезная – бетон или куча песка – для меня это слепое пятно.
– Но сейчас-то ничего не чувствуешь? – настойчиво переспросил Ариец.
– Нет. Пусто.
– Полковник запрашивает, – прижав наушник плотнее к уху, сказал Цукер. – Что доложить?
– На чердаке сидим, – оторвавшись от бинокля, ответил Данил. – Готовимся. Скоро входим.
Цукер послушно забубнил что-то в микрофон.
– Кто первый? – спросил Ариец, глядя на Данила. – Ты или я?
– Я, – поразмыслив, ответил Данил. – У нас с Санькой уже три выхода за этот месяц, а у тебя – ни одного. Соответственно и дозу мы больше набрали. Что там за забором, какой фон – хрен его знает, может три-пять всего. А здесь – сам видишь. Так что, чем меньше мы тут сидим, – тем лучше.
– Разумно, – тут же кивнул Илья. Было видно, что лезть в первых рядах на неизвестную территорию ему не улыбалось. – Ладно, выдвигайтесь. А мы уж тут прикроем. Как за забором будете – плацдармчик там зачистите, укрепитесь – и нас вызывайте.
– Не первый раз замужем, – ответил ему Ли. – Что ж ты нам прописные истины талдычишь? Мы входим – вы прикрываете. Потом наоборот. Все как положено.
Выбравшись из домика и добравшись до забора, Данил увел группу правее, до деревянной вышки, возвышающейся на добрых пять метров. Здесь группа остановилась. Сашка, покопавшись в рюкзаке и добыв веревку с «кошкой», размотал ее, бросил, зацепив за распорное бревно между опорами вышки и, упираясь ногами в бетонную секцию забора, ловко забрался на гребень. Повертел головой вправо-влево и, перевалив через край, спрыгнул с той стороны.
– Ну, что там? – шепотом крикнул Данил, услышав, как ноги товарища бухнули в землю.
– Порядок, – глухо послышалось в ответ. – Лезьте.
Один за другим сталкеры перебрались через забор.
Оказавшись на территории войсковой части, Данил тут же увел группу глубже – пятачок там, где они перелезли, был почти гол, а вот чуть дальше, метрах в сорока, виднелись мощные штабеля бетонных плит, горы разнокалиберных деревянных ящиков, ряды пушек с зачехленными, упертыми в небо стволами, и даже несколько здоровенных тягачей с порванными траками.
Сталкеры рассыпались, занимая позиции и стараясь перекрыть внешние сектора обзора, чтобы не осталось слепых зон. Данил расположился у стопки плит на левом фланге, Санька и Цукер – в кузове замершей навеки многотонной туши тягача по фронту. Счетчик, забравшись на пушку, взял правый фланг – уселся на затвор, полностью скрывшись за броневым щитом, и выставил ствол винтовки в окошко наблюдения.
Замерив фон, – дозиметр показал два рентгена, – Данил осмотрелся. Лабиринты гниющей под открытым небом техники тянулись метров на шестьсот, до самых ангаров вдали. За ангарами просматривался кусок трехэтажного здания с высоченным флагштоком – там, скорее всего, когда-то был штаб. С западной стороны – но далеко, не меньше чем в полукилометре, – виднелась открытая территория, что-то вроде стоянки. И от этой стоянки вдоль забора вела широкая дорога, по которой, вероятно, на склады когда-то везли-вывозили технику. Враждебной флоры и фауны вроде бы не наблюдалось, кроме нескольких о дуванов, качающихся неподалеку у забора на ветру, да небольшой стайки собачек, крутившейся на стоянке, но даже и не дернувшейся в сторону сталкеров. То ли не заметили, то ли голодными не были. Но то, что на территории части мутанты все ж есть, – следовало взять на заметку.
– Передай Арийцу – ждем. И полковнику брякни, чтоб подтягивался, – осмотревшись, окликнул Цукера Данил.
– Сделаю! – послышалось из кузова.
– Добра тут – вагон! – высунувшись из-за бронированного борта и вертя головой по сторонам, пробормотал Сашка. – А ведь мы тогда и здесь тоже пролезть пытались… Помнишь тот выход, когда нас чуть птица не склевала?
– Тогда в тех домиках рентген триста было, – ответил Данил. – Точно не помню уже. Но раз не пролезли – значит, были причины.
– Эх… Добраться бы до складов!
Данил промолчал, но с напарником он был согласен целиком и полностью – войсковые склады манили своими фантастическими богатствами. Дед говорил, что хранилось здесь столько, что хватило бы на несколько лет небольшой войны. Правда, судя по стоящей вокруг технике, многое пришло в негодность – но так это только то, что на открытом воздухе хранится. А ведь вон в тех, например, огромных ангарах, наверняка немеряно добра сыщется…
Спустя пару минут со стороны забора послышалось шебуршание – кто-то лез по веревке. Над бетонной секцией возникла резиновая харя «хрюшки», повертелась вправо-влево, оглядываясь – и, перебравшись через гребень, по эту сторону спрыгнул Локатор. Он тут же метнулся вправо, укрывшись за огромным колесом от трактора, сиротливо валяющемся у забора. Выставил автомат, прикрывая. Следом гребень перевалил Ариец. Данил махнул рукой – и Илья, согнувшись, рванул к нему.
Подскочил, уселся на одно колено у опорного катка тягача, махнул рукой своим, подзывая.
– Полковник выдвинулся, – доложил со своей позиции Цукер.
– Может, пошаримся, пока батя не подошел? – предложил Ариец, глядя, как его группа, стараясь обезопасить периметр, занимает позиции среди завалов.
– Давай уж подождем, – усмехнувшись, ответил Данил. Присел, опираясь спиной о плиты. – Я понимаю – не терпится, и все такое, – но лучше сначала район зачистить.
– Да и что ты тут найдешь? – поддержал командира Ван. – Ржавую дрянь? Нам до складов рукой подать. А уж там-то отведем душу…
Илья открыл было рот, намереваясь возразить, но вдруг замер и рука его медленно поползла к автомату, свисающему впереди на одноточечном ремне. Данил, мгновенно холодея, понял, что взгляд Арийца направлен куда-то над его головой – и послышавшиеся сразу же вслед за этим царапающие звуки по бетону плит и тяжелое хриплое дыхание, подтвердили эту догадку Он дернулся было, привставая, однако в это же мгновение Илюха, наконец, нащупал левой рукой цевье своего «калаша». Поддернув его вверх, он правой двинул флажок предохранителя – и длинной очередью от бедра ударил прямо поверх головы Добрынина. Данил, крутнулся вокруг себя, вскидывая обрез – и увидел кренящегося на бок огромного седого выродка. Очередь прошла через грудь и голову, оставив на теле монстра кровящие входные отверстия, но мутант, благодаря своей фантастической живучести, все еще двигался. Дернулся было, шагнув вперед, но Данил, довершая начатое, врезал сразу с обеих стволов прямо в голову, разом снося ее с плеч. Тело конвульсивно дернулось – раз, другой – неловко загребло здоровенной мускулистой ножищей… и завалилось вправо, упав с плит на землю.
Облизав пересохшие губы, Данил мгновенно перезарядил обрез и, пододвинувшись осторожно к выродку, ткнул его концом ствола в бок. Обезглавленное существо все еще сучило ногой, но это, похоже, были уже остаточные импульсы, посылаемые спинным мозгом. Монстр был мертв.
– Илюха… ну, дружище… – Данил, повернувшись к Арийцу, развел руками, не находя слов. Вздохнул глубоко, полной грудью, – и с шумом выдохнул, пытаясь унять летящее вскачь сердце. – Если б не ты…
– С тебя должок, – ухмыльнулся тот.
Сунул руку в подсумок, выудил горсточку, принялся доснаряжать опустошенный на половину магазин автомата.
– Отдам, не сомневайся, – кивнул Данил.
Огляделся – сталкеры, повылазив из своих нор, во все глаза смотрели на поверженного мутанта.
– Мужики, давайте повнимательнее, а? – подытожил ситуацию Бармаглот со своего места из-под днища тягача.
– Слышь, Локатор! А ты чего же? Упустил? – спросил Ван.
– А ты думаешь – я автомат? Робот? Отвлекся немного – вот тебе и пожалуйста… Как же мы его проворонили-то?
Ариец развел руками:
– Да он, похоже, поблизости где-то сидел. Услыхал нас, сообразил своими куцыми мозгами, что не в выигрыше, затихарился. Ну а потом… может, жрать захотел, вот и полез. Кто их, уродов этих, поймет. У них же инстинкт самосохранения напрочь отшиблен…
Басовитая очередь, раздавшаяся откуда-то со стороны ангаров, и пули, ударившие в бронированный бок тягача, прервали его рассуждения. В кузове благим матом на пару заорали Сашка с Цукером. Данил, сначала упав, а потом только сообразив, что произошло, дернул по-пластунски за плиты. Налетел на труп, изгваздался в натекшей с него кровище… Вскочил, согнувшись, прижимаясь к бетону, выглянул за угол – Сашка с Юркой уже успели выскочить из кузова и сидели сейчас у опорного катка вездехода.
– Крупным калибром ударили! – пуча глаза и отдуваясь, еле выговорил Сашка. – Там навесные броневые панели стоят. Одну стенку пробил! Мы по углам сидели – чудом рикошет не выловили!
– Ван! Видишь кого? – крикнул Данил.
Китаец попытался выглянуть, но короткая очередь и взвизгнувшие по наклонному броневому листу пули заставили его отказаться от этой затеи.
– Не могу, командир! По мне пристрелялись!
– Так меняй позицию!
Данил привстал на полусогнутых – и двумя короткими рывками, высунув голову над плитами, смог все же засечь противника. Третий раз выглянуть не дала прилетевшая очередь, но он и без того уже сумел разглядеть, что пулеметы били из верхних окошек ангаров. И он сумел насчитать четыре таких открытых, чернеющих окна.
«Двенадцатый, похоже. Четырнадцатый обе стенки бы пробил», – мелькнула мысль.
– Валить отсюда надо! – прижавшись спиной к колесу тягача, пробасил Топтун. – Отходим! Против крупного калибра не потянем!
Этот крик души Данил проигнорировал.
– Цукер! Выходи на полковника! Передай – контакт с противником! Отойти не можем – лежим носом в землю! За нами голое пространство, пойдем по нему – порежут! Прикрытие нужно!
Юрка, сорвав радиостанцию со спины, тут же принялся суетиться.
Ариец, подобравшись ползком, уселся рядом, отодвинув брезгливо ногами труп выродка.
– Кто там сидит, как думаешь?
– Кто бы там ни сидел – гостям они совсем не рады. Подожди-ка…
Содрав с мутанта кусок окровавленной тряпки, Данил подобрал валяющуюся тут же ржавую арматурину. Привязал – и, осторожно приподняв этот импровизированный флаг над краем плиты, помахал. Прилетевшая в ответ короткая очередь, рванувшая тряпку и выбившая арматурину из рук, была более чем убедительным ответом.
Ариец выругался и спросил:
– Что делать будем? Мысли есть? Назад не уйдем. А просидим тут еще минут пятнадцать – там, глядишь, и мобильные группы подтянутся. Мы-то высунуться не сможем под пулеметы – а они подойдут и гранатами нас закидают.
– Надо позицию менять, – ответил Данил. – Сейчас же. А то притащат какой-нибудь «Шмель»… Мириться не хотят – их право. Укрываемся за техникой, уходим в глубь лабиринта. Затихаримся, ждем помощи. Работают только те, у кого ПБС. Продержимся.
– Может, сами попробуем выбраться? Уйдем по лабиринту на север до забора, а там перелезем…
– Они с ангаров всю площадь простреливают. А дальность у них – два километра. Вообще без шансов, особенно если на пулеметах СПП стоят.
Илья снова выругался.
– Дымы есть?
Данил покачал головой:
– Откуда? На складе ящик, но Плюшкин насмерть стоит, скотина.
– Да, похоже, деваться некуда. Прижали нас серьезно. Как отходим? Двумя группами?
– Потеряемся, Илюха. Одной.
Ариец кивнул.
Метнувшись один за другим из-за своего бетонного укрытия, сталкеры присели за корпусом тягача. Данил кратко разъяснил задачу собравшимся вокруг него бойцам:
– Цепью, короткими перебежками, друг друга не теряем, далеко не уходим. Метров семьдесят вглубь и к северу. Там хрен найдут. Если помощи не будет – с темнотой начнем прорыв назад. Все, работаем. Направляющий я, замыкающий Ариец. Пошли!
Задуманное удалось исполнить без труда. В скопище старой техники и всевозможного хлама могли бы затеряться не только восемь человек, но и все восемьсот. Скрываясь от пулеметчиков – где короткими перебежками, где ползком, а где и в полный рост, – сталкеры углубились в лабиринт. Прошли мимо стоящих рядами танков, миновали ржавеющие остовы «Уралов», оставили справа четыре бэтэра… У трех мощных четырехколесных пушек – кажется, это были «Гиацинты» – стоящих в ряд, стволами в сторону ангаров, и образовавших отличное укрытие своими наклонными броневыми щитами, Данил, наконец, остановился. Замерил фон – подходящий. Ухмыльнулся:
– Все. Наше место. Уж эту броню они…
Со стороны ангаров вдруг громыхнуло, послышалось приближающееся шипение – и там, где еще совсем недавно сидели сталкеры, рванул, распустившись черно-красным цветком, взрыв. Во все стороны полетели доски от ящиков, комья земли, исковерканные детали техники и прочий хлам.
– Вот про это я и говорил, – удовлетворенно отметил Данил, инстинктивно пригнувшись. – Вовремя ушли.
– Как еще минометом не ударили, – испуганно пробормотал Цукер.
– А ведь могут, кстати, – кивнул Бармаглот. – Во всяком случае, возможность такую упускать не стоит.
– Локатор – в наблюдение, – сразу же определил Ариец. – Только внимательно слушай, не пропусти! Если группу вышлют – прочесывать пойдут.
– Саня – ты тоже, – кивнул Данил товарищу. – Бери тылы, садись на нашу тропу. Натоптали мы порядочно, так что по следу могут наведаться. Вот и встретишь.
Сашка кивнул.
– Цукер, новости есть?
– Полковник подкрепление вызвал. Хочет к штабу прорваться! – тут же отозвался Юрка. – Дымы несут. Так что повоюем.
– Главное дождаться, – проворчал Бармаглот, устраиваясь на станине.
– Продержимся, – заверил его Данил, заинтересовавшись вдруг действиями Счетчика.
Китаец, забравшись на станину, копался около средней пушки. Завертел маховиком – и ствол ее начал медленно опускаться.
– Ты чего это там, Ван? – встревожился Ариец, заметив это. – Снарядов у тебя все равно нет… Демаскируешь нас!
– Зато винтовка имеется, – пробормотал, кряхтя, Ван – маховик, похоже, порядочно заржавел, и мелкому китайцу приходилось тяжеловато. – Ничего, я потихоньку. Да тут и опустить-то полметра… Сейчас разверну в их сторону и через ствол на них погляжу – что там за крутизна такая с пулеметами да огнеметами сидит…
– Хитер! – засмеялся Цукер.
Данил тоже улыбнулся – о такой возможности он даже не подумал, хотя полковник и рассказывал, когда вел уроки по снайперской тактике. Вот он, Ван, прирожденный снайпер – все запомнил, что в работе пригодится!
Ли тем временем, опустив пушку, присел около затвора, примерился, опять залез на станину, повертел маховик – и снова глянул через ствол в оптику. Кивнул удовлетворенно:
– Вот они, голубчики. Крайний правый ангар.
– Один что ли? – удивился Данил. – Я четыре насчитал!
– На соседние не навелся пока, – проворчал китаец.
– Какой пулемет? – спросил Ариец.
– Да кажись «Корд» – это ведь у него пламегаситель такой здоровенный?.. А может «Утес»… Хрен его знает, отсюда не разобрать – но видно, что бандура большая. Бить?
– Нет, – подумав немного, ответил Данил. – Выстрелишь – вскроемся. А нам как можно дольше надо продержаться.
– Не получится продержаться, похоже, – пробормотал вдруг Юрка, прислушиваясь к наушнику. – Родионыч на чердаке домика наблюдательный пост выставил. Докладывают – к нам вдоль дороги группа подбирается. Семь человек.
– Встретим, – кивнул Данил. – Цукер со мной – связь понадобится. Брякни им на пост – пусть с фланга поддержат, но стреляют только после нас. Пошли!
Ориентируясь на доклады от наблюдателей, сделав небольшой крюк и миновав спрятавшегося в башне танка Сашку, сталкеры засели в тени, в проходе между корпусами двух БТР. Отсюда, поверх наваленных в беспорядке вскрытых ящиков с ржавыми гильзами от снарядов, дорога вдоль забора была видна очень хорошо. Цукер, присев, выглянул из-за колеса – и тут же дернулся назад.
– Идут!
Голос его сорвался, засипев, и Данил вдруг обратил внимание, что Юрку опять, как и в прошлый раз в засаде на караван, потряхивает.
– Справишься? – с тревогой спросил он. – Или за меня отойдешь, назад?
Цукер – сквозь резину противогаза было слышно, как он скрипнул зубами – упрямо помотал головой:
– Мне своего первого надо завалить. Че я как баба?.. В прошлый раз обоссался, сейчас вот опять трясусь…
– Ты не думай ни о чем. Просто прицелься – и стреляй, – посоветовал Данил. – Тут метров сорок, сразу наверняка завалишь. Твой выстрел первый. Потом сразу я подключаюсь. Валим – и сразу на пост докладываешь! Пусть смотрят пока, а мы помарадерствуем…
Юрка кивнул, сдергивая флажок предохранителя.
Спустя полминуты показались гости – в противогазах с треугольными стеклами, шлемах, броне, раз грузах. У всех – новенькие, тускло блестящие «калаши», а у одного Данил даже разглядел «Печенег». Они двигались короткими перебежками по краю дороги вдоль завалов, надолго замирая за очередным укрытием. Высунут головы, осмотрятся – и вновь рывок. Данил скривился – не самая лучшая тактика.
Выглядят во всей своей снаряге крутью немеряной, а ведут себя, как школьники! Ведь ежу ясно – гораздо безопаснее уйти в лабиринт и по нему уже скрытно подобраться. А так – все перемещения, как на ладони. Вот и с чердака, опять же, издали заметили.
Группа между тем, засев после очередной перебежки за плиты у дороги, прямо напротив сталкеров, вновь принялась осматриваться. Данил, вжавшись спиной в корпус бэтэра, замер, держа на прицеле высунувшегося из-за плит по самые плечи человека. Прошипел:
– Цукер! Ты чего там? Готов?
Юрка, сидящий на одном колене, утвердительно гукнул снизу.
– Так стреляй! С чердака фланговым поддержат! – прошипел Данил, ожидая выстрела. Сам бы он давно уже снял пару человек, чьи головы торчали над плитами, но Цукер почему-то медлил. – Твою мать! Ну!
Оторвался от прицела, глянул вниз – Цукера вновь, как и в прошлый раз, колбасило. Палец его дрожал, словно в лихорадке, силясь нажать на спусковой крючок, но словно какая-то сила препятствовала этому, хотя видно было, что Юрка борется с собой изо всех сил.
Дальнейшее заняло пару секунд, не более.
Выскочивший из-за плит человек рванул было вперед – но запнулся… Развернулся – и Данил вдруг понял, что он смотрит прямо на него. И не только смотрит, но и видит, что было, в общем-то, не так просто из-за густой тени, в которой сидели сталкеры. Короткое движение стволом, тихий плевок выстрела – и человек, получив в грудь, с пробитым броником завалился на спину. Понимая, что засада сорвалась, и в ответ вот-вот прилетит не одна и даже не две пули, Данил метнулся по проходу назад. Свернул, уступая дорогу Цукеру, укрываясь за корпусом, – и тишину тотчас же разодрали автоматные очереди. Пули, с визгом рикошетя о бока боевых машин, улетали куда-то в глубину лабиринта, теряясь в завалах и терзая гнилые трупы грузовиков. Юрка из прохода не появился, и теперь оставалось только надеяться, что он успел забраться куда-нибудь под днище бэтэра. Иначе… о другом варианте не хотелось даже думать. Потерять двух товарищей в одном выходе – это было слишком.
Почти сразу после первого выстрела со стороны наблюдательного поста послышалась ответная стрельба. Удар во фланг, по всей видимости, застал противника врасплох. Видеть этого Данил не мог – лежал, вжимаясь в землю и слушая свистящие над головой пули – но по слуху примерно представлял, что творилось сейчас на дороге. Пулемет Родионыча бил короткими, злобными, быстрыми очередями – на таком расстоянии это означало, что стрельба велась прицельно – и ему вразнобой вторили очереди из автоматов. Секунда, две – и грохот смолк. И тогда в наступившей тишине, опомнившись, со стороны ангаров тяжело застучали крупнокалиберные.
Грохот ломающегося под пулями шифера был слышен, наверное, даже в Убежище. Данил перекатился, смещаясь влево, выглянул из-за корпуса боевой машины – и впервые своими собственными глазами, а не по рассказам полковника, увидел мощь двенадцатого калибра. На его глазах крыша превращалась буквально в дуршлаг. Пристрелочная очередь пришлась высоковато, в щепки разбив конёк, но уже следующая, с поправкой, прошла примерно по середине, прогрохотав свинцовым градом. К первому пулемету подключился второй, и сразу же вслед за ним третий. Четвертый почему-то молчал, но и этих трех домику вполне хватило. Летели во все стороны осколки кирпича печной трубы и лохмотья деревянного настила, лопался, проваливаясь внутрь крупными кусками, шифер, с грохотом упало на землю бревно карниза, треснули одна за другой перерубленные пулями две опорные балки… Крыша, перекосившись, подалась и медленно поехала на сторону. Оставшиеся целыми балки не выдержали увеличившейся нагрузки, оглушительно затрещали, подламываясь, и вся плоскость просела вниз. Вероятность остаться в живых для тех, кто сидел на чердаке, была нулевой.
Чертыхнувшись, Данил отполз назад. Заглянул под днище бэтэра – пусто. Выглянул в проход – тогда только и увидел. Юрка, откинув голову назад, лежал на боку, неловко придавив правую руку, комбинезон на его спине был порван в клочья и заляпан кровью, а под колеса БТР убегал тонкий темный ручеек. Рядом валялась разбитая радиостанция и так и не сделавший нужного выстрела автомат.
Данил постоял, закрыв глаза и сжимая до зубовного скрежета челюсти – и, повернувшись, пошел назад к схрону.
Впрочем, до трех пушек он так и не добрался. Пройдя примерно полпути, услышал тихие осторожные шаги навстречу. Спрятался за штабель ящиков, сжимая в руках «винторез» и предвкушая теплый прием.
«Сейчас я вам… Суки… За всех сразу. И за Цукера, и за полковника… – мелькнула мысль. – Вторую группу, похоже, выслали. В обход шли…»
Выглянул – и увидел торчащие поверх капота «Урала» головы в противогазе. Ариец и Санька! Они, похоже, так же услышав чужие шаги, готовили жаркую встречу.
Данил помахал, выбираясь из-за штабеля. Подошел, глянул за машину – здесь же сидели и все остальные.
– Ну что? Как? – едва завидев его, спросил Илья. – Вот это стрельба там у вас была! Цукер где?
– Цукер двухсотый, – мрачно ответил Данил, закидывая винтовку за спину – Так и не смог выстрелить, дурила. Говорил ведь ему – дай я первый! – он вздохнул. – И чердака, того, на котором мы сидели, больше нет. А с ним, похоже, и Родионыча с бандой.
– Да вот хрен там! – зло сказал Ариец. – Юрку жаль. Но батька цел, и остальные тоже.
– Как так? – удивился Данил. – Я ж своими глазами…
– Только что по связи выходил. Их там, оказывается, трое всего сидело – он да Тандемы, – и сразу после удара они все вниз попрыгали. Когда вторая очередь пошла, – там только батька и оставался. Да и то уже у люка лежал, пулемет подавал. Поздновато ребятки с ангаров опомнились.
Данил облегченно выдохнул – ну хоть одна хорошая новость!
– А я-то уж подумал…
– Куда там, – усмехнулся Илюха. – У батьки чутье, как у волка. Не по зубам он этим…
– Что дальше?
– Дальше велено возвращаться назад, откуда ушли, к тягачу. И сидеть там, не высовываться. Дорога под контролем – помощь подошла, снайпера на позициях, подходы простреливаются. Отходить будем по сигналу. Огневое прикрытие, дымы – все как положено. Скоро уже…
– Наконец-то, – проворчал Данил. – А то завязли тут, как муха в смоле…
Однако, вопреки обещаниям, началось все не так скоро, как оно того хотелось бы. Вернувшись на условленное место, они просидели еще около часа. Хорошо еще, за это время противник лишь однажды попытался выдвинуть мобильную группу. Поумнев, она пошла теперь через лабиринт, и работы снайперам, полностью контролирующим лишь подходы по дороге вдоль забора, не было. Зато пришлось немого повоевать сталкерам. Впрочем, обошлось без потерь как с одной, так и с другой стороны. Нарвавшись на плотный встречный огонь, противник отошел, огрызаясь короткими очередями. Опасаясь гранатомета, Добрынин, перестраховываясь, вновь сменил позицию, скрытно отойдя севернее и там укрывшись за корпусами гусеничных тягачей.
Едва только доложили о перемещении Родионычу и выставили посты, вновь настраиваясь на ожидание, – вызов по связи.
– Полковник выходит, – сидя на порванном траке, пробасил Топтун, прижимая к уху пищащий наушник. – Минутная готовность. Они под секцию забора подкопались, сейчас будут валить. Как повалят – дымы полетят и по ангарам ударят. Вот мы под шумок и проскользнем.
– Ну наконец-то! – воскликнул Сашка.
– Все готовы? – тут же отреагировал Данил, чувствуя, как закапал потихоньку в кровь адреналин. – Пробежаться придется…
– Мало мы бегали за эти три дня? – фыркнул Бармаглот.
– Дыра – это хорошо, – пробормотал Санька. Он сидел рядом со старшим товарищем, и вся его напряженная поза выдавала готовность мгновенно сорваться и мчаться изо всех сил куда прикажут. – Под пулеметами через забор не покорячишься…
Бетонная секция прямо напротив вдруг дрогнула и начала медленно заваливаться вперед, на территорию части. Одновременно с этим из-за забора, отчаянно дымя, вылетело с десяток темных продолговатых предметов. Упали, разгораясь; быстро заволакивая все вокруг туманной мглой, повалил жирный белый дым.
– Пошли! – заорал Данил, вскакивая и бросаясь вперед.
Навстречу, поверх голов – а больше с флангов – в сторону ангаров, прикрывая беглецов, ударили длинные очереди. На слух определить было невозможно – стук автоматов сливался, но впечатление было такое, что их отход прикрывала целая рота. Противник растерянно молчал – неожиданная атака, видимо, застала его врасплох, и это давало надежду, что выбраться с территории удастся без потерь.
Шлепая бахилами ОЗК и слыша позади слонячий топот, Данил летел к проходу. Туман вокруг стоял такой, что не видно было даже вытянутых вперед рук. «Надо было веревку провесить! – мелькнула запоздалая мысль. – Порастеряемся нахрен! Стоит упасть…»
Накаркал! Споткнулся о съехавший чулок – ведь предупреждал же дед! – и ласточкой полетел на землю. Грохнулся плашмя – аж дух вышибло! Вскочил, пытаясь продышаться, поправляя бахил и слыша краем уха, как топоча и шурша резиной комбинезонов, пробегают мимо сталкеры… и понял вдруг, что почти потерял ориентацию. Знал только, что двигаться надо на стрельбу, но фронт был слишком растянут, грохот вокруг стоял такой, что казалось, будто автоматы бьют отовсюду, и сориентироваться не было никакой возможности. Драгоценные секунды утекали, а он все еще плутал. Брел осторожно, пригнувшись, придерживая «винторез» на спине, и выставив левую руку вперед, чтобы не врезаться головой. Впереди вдруг проступила какая-то серая плоскость, расквадраченная выпуклостями, и Данил сразу же сообразил, что это забор. Добрался, наконец – да вот только куда теперь идти? Вправо или влево?
– Обозначьте дыру! – во всю силу легких заорал он, но крик этот потонул в стоящем вокруг грохоте. – Где выход?! Э-э-эй!
И… возможно, его услышали, а скорее всего, сталкеры, обнаружив пропажу, отреагировали – из тумана показались две фигуры. И в правой, по характерному зеленоватому ОЗК и белому противогазу, Данил с удивлением узнал деда.
– Дед! Ты чего тут?!
– Говорил я этому старому хрычу – сиди дома, без тебя справимся, – ответила вторая фигура голосом Германа. – Так нет! Оба вы упрямые, как ослы! Втемяшится – не выбьешь!
– А все ж крик – я услышал! – ответил дед, хватая внука за шкирку. – А не вы, тугоухие! Пошли, давай, заблудший!
Шаг, другой, третий – и вот он, оказывается, проход! Совсем недалеко был! Данил сунулся было вперед, хватая деда в охапку… но сзади вдруг послышался шум реактивной струи, закладывая перепадом давления уши ударил взрыв – и в то же мгновение страшная сила рванула его плечо. Чувствуя, как летит куда-то, переворачиваясь в воздухе, он попытался сгруппироваться – однако полет тут же и закончился. Врезавшись спиной в землю и захрипев от боли, вспыхнувшей в плече и прокатившейся волной по всему телу, но удержавшись каким-то чудом в сознании, Данил, оскальзываясь, приподнялся, упершись правой рукой в землю, и сквозь бешеные завихрения белой мглы увидел лежащего в двух шагах от него деда. Прополз немного, подбираясь к старику, затормошил, ухватив за комбинезон на его груди, – но тело деда стало вдруг каким-то не поживому тяжелым, глаза в окошках противогаза были закрыты, безжизненно, подметая капюшоном ОЗК землю, моталась голова… И тогда, осознав, что произошло непоправимое, Данил зажмурился, крепко прижав к себе неподвижное тело старика, всхлипнул, чувствуя, как растет, пухнет в груди тугой, горячий, влажный ком, – и, не обращая внимания на бегущих к нему со всех сторон людей, не в силах сдерживаться больше, тихо, беззвучно заплакал.

* * *

Как выяснилось впоследствии – сталкерам очень повезло. На тот момент, когда они влезли на территорию части, войсковые только начинали выбираться на поверхность. Они сделали несколько укрепленных огневых точек вблизи штаба и в ангарах, установив там пулеметы, но не успели еще оборудовать позиции другим серьезным вооружением, типа минометов или РПГ. и даже РПО было всего-то две-три штуки – склады с тяжелым вооружением стояли пока невскрытыми, хотя Прапор и собирался заняться ими вплотную со дня на день.
Войсковые были напуганы до смерти и реагировали соответствующим образом. Поднявшись наверх, они поняли, что мир изменился до неузнаваемости. За забором – да и внутри периметра тоже – бродили жуткие существа. В первый же день разведку войсковых атаковал миксер, на следующий – четверо человек погибли в когтях выродков, а еще два дня спустя, в самый разгар стройки, пришел куропат, от которого удалось отбиться с большим трудом. Людей же в округе за всю ту неделю, что бойцы находились на поверхности, не наблюдалось, и именно поэтому они открыли огонь, сочтя проникших на их территорию сталкеров какой-то новой разновидностью мутантов. Даже флаг, даже дымы, полетевшие через забор – все с перепугу было принято за атаку невиданных чудовищ.

Тела погибших принесли с поверхности и похоронили все там же, в кладбищенском штреке. Данил, копая с Санькой могилу для деда рядом с могилами родителей, угрюмо молчал, а перед глазами его все стоял злополучный порвавшийся ремешок бахила. Дрянь, мелочь – ремешок от чулка! – лишил его самого близкого человека. И хотя полковник говорил потом, что его вины в гибели деда нет, и все случившееся было стечением обстоятельств – он счел это лишь успокоительными речами. Дед постоянно был рядом, помогал словом и делом, наставлял, изрекая порой банальные и вместе с тем вечные, незыблемые истины. Он присутствовал в его жизни всегда, и у Данила не возникало даже мысли, что когда-нибудь все может измениться.
И вот – этот момент настал.
Смерть деда словно провела черту. Детство закончилось.
Начиналась взрослая самостоятельная жизнь…

Глава 10 Железный человек

На очередной поселок караван вышел к вечеру. Тракт здесь нырял сначала в небольшой, заросший мелким кустарником овражек, по дну которого протекал ручеек с прозрачной, искрящейся на солнце водой, а затем резко уходил в гору. Разведка, первой поднявшаяся наверх, сразу же заметила селение и, видимо, тут же доложила Хасану, потому что кунги вдруг поползли медленнее, а БТР наоборот, резко газанув, вылетел на вершину и замер на месте, поводя из стороны в сторону башней, словно принюхивающийся хищный зверь. Данил, наблюдавший всю эту картину, высунувшись в люк в потолке кунга, усмехнулся – командир коробочки явно был не чужд театральных эффектов.
Видимо, Хасан счел, что поселок может представлять опасность – БТР нырнул обратно за гребень, а по громкой связи прозвучали команды: «колонна – на месте» и «экипажи кунгов – на выход».
Данил недолго гадал, чем же может быть опасен обычный поселок вооруженному до зубов каравану. Все вопросы отпали сами собой, когда он из-за гребня осмотрел в бинокль лежащую внизу местность.
С первого взгляда становилось понятно, что возникло поселение не стихийно и над его возведением трудились не простые крестьяне, а не понаслышке знакомые с фортификационными сооружениями люди. Поселок был окружен засекой и высоким частоколом из толстенных сосновых бревен и имел правильную квадратную форму с четкой внутренней планировкой. Но самое главное – по четырем углам частокола виднелись квадратные заглубленные в землю ДЗОТы с торчащими из бойниц стволами пулеметов и автоматических пушек. И пушки в двух крайних огневых точках в данный момент были развернуты как раз в сторону холма.
– Серьезные ребята… – пробормотал Хасан, обозревающий окрестности в бинокль. – Похоже, переговорщика придется высылать…
– И ведь главное – не объедешь, – Данил ткнул пальцем вниз.
Селение стояло прямо посреди большой поляны-проплешины, окруженной со всех сторон лесом. В лес с тяжелой техникой не сунешься, а попытки пройти по тракту самовольно, без ведома хозяев поселка, заканчивались плачевно – об этом свидетельствовал обгоревший покореженный остов грузовика, замерший кверху колесами поперек дороги. Да и с другой стороны не обойти – пространство открыто и полностью простреливается. Поди-ка, рискни…
– Ладно, не будем время терять, – решил Хасан, отнимая от глаз бинокль и засовывая его в футляр. – Переговоры – значит, переговоры. Проф – едешь ты. Ты у нас спец договариваться.
Данил, ничуть не удивившись такому выбору, поймав многозначительный Сашкин взгляд, пожал плечами. Он давно уже сообразил, что Семеныч – не рядовая пешка Братства, а занимает в его иерархии довольно высокое положение. Об этом свидетельствовал хотя бы тот факт, что рядовой боец вряд ли получит в свое распоряжение уник. Однако эта догадка его совсем не напрягала, в отличие от параноидально настроенного товарища, который уже не первый раз высказывал ему свои подозрения. В конце концов – что уж такого подозрительного было в том, что Семеныч умалчивал об этом? Разве обязан он отчитываться?
Пока Профессор договаривался, Данил, захватив Сашку и Шрека, решил прочесать гребень холма – уж очень его заинтересовало, как так получилось, что селяне успели узнать о караване заранее? Не иначе – наблюдатель в секрете где-то тут сидел. Догадка его оказалась верна – засидку они нашли сразу же. На высокой сосне был сколочен грубый помост, откуда окрестности просматривались километров на десять во все стороны.
– Хорошо устроились! – крикнул сверху Сашка, которого Данил заслал наверх осмотреться. – Тут в нашу сторону почти до горизонта видно! Стоило только разведке появиться – ее и засекли.
– А поселок видать? – спросил Данил. – Где там Проф наш?
– Договариваются, – помедлив секунду, ответил Сашка. – У ворот стоят, руками машут…
Переговоры увенчались успехом. За проход каравана по подконтрольной территории поселение запросило по три цинка «пятерки», «семерки» и четырнадцатого калибров. Выхода не было, и Хасан, слушающий высокие договаривающийся стороны по командирскому каналу, дал добро.
Очередь из КПВТ прозвучала в тот самый момент, когда Данил поставил ногу на подножку, намереваясь забраться в кабину Все его неторопливое и благодушное настроение как рукой сняло – толкнувшись, он подскочил вверх, уцепился за поручни и одним движением взлетел на крышу кунга.
Общий канал уже исходил воплями:
– Контакт!
– Край леса, край леса смотри!..
– Левее, левее! Бей!
– По маши-и-и-инам!
Данил, растянувшись на крыше, сдернул со спины винтовку и только после этого огляделся по сторонам, следуя рекомендациям смотреть край леса. Посмотреть было на что – вся опушка, метрах в четырехстах от колонны, кишела жуткими уродами, причем большинство из них он ни разу в жизни и не видывал. Глаз ухватил вытянувшуюся в прыжке кошачью фигуру в чешуе, словно бронтозавр, с торчащими на голове тремя парами рогов; была толпа мерзких серых карликов-уродцев, ковыляющих на двух ногах шаткой морской походочкой… Вылез, раскидывая в стороны стволы деревьев, старый знакомец – куропат и, заклекотав, рванул с места в карьер в сторону колонны. Это был самый настоящий гон, когда мутанты всех мастей и размеров вдруг собирались в одном месте в невероятном количестве и в едином порыве, не разбирая дороги, неслись вперед, сминая и топча все на своем пути. Чаще такой гон нападал на собак, но так было дома. Кто знает, может, здесь все по-другому?
Эту мысль он додумывал, лихорадочно шаря прицелом по беснующимся на опушке леса тварям. Кунг уже пришел в движение и, подпрыгивая, несся в сторону поселка. Данил оторвался от прицела – колонне пока угрожал только двигающийся в хвосте куропат, который уже сделал пару попыток атаковать замыкающую машину – и, обернувшись, бросил взгляд в сторону поселка. Ворота, вопреки его ожиданиям, открывались, и около них маячило несколько фигур, бешено размахивая руками, – караван ждали.
С куропатом разобрались быстро. БТР, движущийся в головах, ушел левее и двинулся параллельно, постепенно снижая скорость. Башня его развернулась, и дуло автоматической пушки, опустившись, плеснуло короткой очередью. Обнаглевший до безобразия мутант, в одиночку осмелившийся преследовать колонну, получив в голову тридцатимиллиметровыми болванками, тут же утух, ноги его на полной скорости заплелись, и он, кувыркнувшись несколько раз через себя, так и остался лежать в пыли у дороги, слабо подергивая огромными четырехпалыми лапами. На канале послышался радостный рев – орали, похоже, перетрухавшие бойцы из последнего кунга.
Расстояние до частокола преодолели в считанные минуты. Лежа на подскакивающей крыше, Данил проклял все на свете. И зачем он только сюда полез – единственной точкой опоры была труба вентиляции, в которую он и вцепился одной рукой, другой держа на весу винтовку и стараясь не грохнуть оптику. Думал – отстреливаться придется, однако водитель так припустил по кочкам, что возможность выстрелить так и не представилась.
В ворота колонна влетела на полной скорости. Кунг тут же ушел вправо, освобождая проход другим машинам, и резко затормозил. Рука, сжимавшая гладкий цилиндр трубы, сорвалась и Данила силой инерции бросило на крышу кабины. Больно ударившись плечом о выпирающие шишечки габаритов, он головой вниз сполз на капот и увидел бешеные глаза водителя, выдирающего из подмышечной кобуры пистолет.
– Твою мать! – заорал боец из кабины и пихнул вынутый до половины ствол обратно. – А я-то думал – мутант на крышу запрыгнул! Вот и гнал, стряхнуть пытался…
Данил, покрутив пальцем у виска, спрыгнул на землю. Боец только руками развел.
Ворота уже закрывались, и возле них, среди всеобщей суеты, словно скала, стоял, раздавая указания, сильно пожилой мужик небольшого роста, с лицом, будто высеченным из целого куска гранита – грубым, резким, с обветренной кожей. Решительные движения выдавали в нем человека, привыкшего распоряжаться, а мешковатый пятнистый комбинезон сидел так, что становилось понятно – носитель его редко когда в своей жизни надевал обычную гражданскую одежду. Похож он был, однако, скорее на запорожского казака, чем на военного, – седой чуб, свисавший к уху поперек бритого черепа, и седые же толстые усищи аж до груди, на которой прямо поверх армейского тельника, болтался большой серебряный православный крест. Вокруг, полукольцом, стояли еще три человека в таких же однотипных комках, сапогах и разгрузочных жилетах, из карманов которых красноречиво топорщились автоматные рожки и эфки. Охрана.
– Первые номера – на частокол! – зычным голосом командовал мужик, энергичными движениями рубя руками воздух. – Вторые – патроны подтаскивай! Где пацаны?! Ленты кто будет заряжать?! Пушкин?!
– Щас вызовем, Васильиваныч! – браво гаркнул с частокола молодой парень и, подняв руку с зажатой в ней ракетницей, выстрелил вверх.
Тотчас же откуда-то из центра поселка ударил колокольный набат. Седоусый удовлетворенно кивнул и обратил, наконец, свой начальственный взор на выпрыгивающих из кунгов бойцов.
– Что стоим, ребятки?! Хватайте чего у кого есть – и на стену! Сейчас такое начнется…
Увидев, однако, что никто из прибывших не шевелится, он мгновенно рассвирепел:
– Кто старшой?! Какого хрена телитесь?!
– Разбираемся по отделениям – и на стену, – послышался в наушнике голос Хасана. – С Чапаем этим я сам поговорю.
Пока они располагались, Данил успел рассмотреть устройство частокола и засеки во всех подробностях. Стена, пожалуй, была бы достойным препятствием даже для полевой артиллерии, не говоря уж об их пушечке на бэтэре. Снаружи она не производила особого впечатления – обычная крепкая, основательная изгородь и только. Однако на деле оказалось не все так просто… Частокол состоял из толстенных сосновых бревен в два ряда с промежутком, заполненным землей. Таким образом получилась толстая, метра два, если не больше, стена. Задний ряд, обращенный внутрь поселка, был обрезан на высоте трех метров, а передний тянулся вверх метров на пять и заканчивался растянутой по гребню колючкой. Каждое третье бревно внешнего ряда было отпилено таким образом, чтобы в частоколе получились бойницы для ведения огня из личного стрелкового оружия. Ну а засека – деревья, поваленные вершинами в сторону леса и вбитые в землю под углом заостренные колья – была очень хорошим подспорьем для обороны. Данилу подумалось, что если бы подобная защита имелась вокруг здания вокзала, потери среди бойцов Убежища можно было бы свести к минимуму.
– Прежде всего вон тех выбивайте, что с рогами и чешуйчатые, – раздался вдруг за спиной голос, и Данил, обернувшись, увидел что сзади, поправляя ремень автомата на плече, стоит парнишка годов семнадцати отроду, тот самый, что стрелял из ракетницы. – Я Андрей, – представился он. – Или можете Зубом звать. Иваныч к вам послал, с обстановкой познакомить.
Данил кивнул, нашаривая биноклем одного из чешуйчатых мутантов. Чудовище было бы копией тигра, если б не покрытое ромбовидной чешуей тело, рога на голове, торчащие вперед, и длинные, выпирающие из под верхней челюсти клычищи, похожие на две обнаженные сабли.
– У них на голове броня костяная под чешуей, – продолжал инструктаж Зуб. – Так что лучше всего под лопатку бить, в самое сердце. Мы-то их так и колотим, правда, приходится близко подпускать – «калашей» у нас немного, ружья в основном… И карликов серых тоже берегитесь. Они юркие, на частокол карабкаться горазды и дерутся хорошо. Группами работают, слаженно.
– И часто у вас такое? – спросил Сашка, занявший бойницу слева от друга.
– Гон-то? Да не, не часто – всего-то раз в сезон. Ждали со дня на день, готовились… Только многовато их что-то, – Зуб, оглядывая кромку леса, озабоченно покачал головой. – На моей памяти всего пару раз такая толпа собиралась.
Данил поглядел на все прибывающих из глубины леса мутантов, и ему стало не по себе. Холм, на котором не так давно стоял караван и склон его, обращенный к поселку, уже весь кишел тварями, но они все продолжали лезть из-под полога леса.
– Будто управляет ими кто-то… – пробормотал Зуб. – Собирает – и в бой бросает.
– Добрыня, ты где? – раздался вдруг в наушнике голос Хасана. – Тебе посылка. Для Шрека.
– Слева от ворот, метров сорок, – сориентировался Данил.
– Жди, сейчас доставят, – майор отключился.
Ждать пришлось недолго – на лестнице, неподалеку, загрохотало, и на частокол взобрался боец с тремя патронными коробами в руках. Следом за ним еще двое тащили КПВ на колесном станке.
– Леха – для тебя, – Данил кивнул на корячащих пулемет бойцов.
Шрек, занявший бойницу справа от Данила, обернулся – и глаза его вспыхнули. Издав радостное урчание и отставив в сторону «Печенег», он шагнул вперед и, облапив КПВ, потащил его на свое место. Зрелище было впечатляющее. Весящий полтора центнера крупнокалиберный пулемет Шрек, ничуть не напрягаясь, бережно держал на весу, будто малого ребенка. Бойцы, находящиеся поблизости, даже от наблюдения за полем оторвались, глядя, как он осторожно размещает пулемет в бойнице.
– И здоров же ты, дядьку… – присвистнул Андрей, обалдело глядя на Леху.
Тот самодовольно осклабился и, установив, наконец, пулемет, начал пихать ленту в приемный механизм. Снизу от ДЗОТов вдруг послышалась короткая очередь, и Зуб бросился к свободной бойнице неподалеку. Данил глянул на поле – полчища тронулись с места и, набирая скорость, покатили на поселок.
С первого же мгновения у него создалось впечатление, что Зуб, говоря о том, что мутантами кто-то управляет, действительно был прав. Чудовища не рванули тупо на частокол. Тронувшись, они начали перегруппировываться прямо на ходу: в первые ряды выдвинулись куропаты, становясь в цепь и загораживая своими мощными телами остальных, следом двинулись саблезубы, а за тиграми, перебирая коротенькими ножками, семенили морщинистые карлики, которых, как оказалось, было подавляющее большинство.
Данил приник к прицелу, высматривая подходящую цель. Куропатов лучше оставить пулеметчикам – многотонную махину из винтовки валить тяжело, если ты не ас. Гораздо проще и быстрее нашпиговать его из пулемета. В глаз – единственное уязвимое место – в движении не вдруг попадешь. Куропат, когда бежит, с ноги на ногу переваливается, башка при этом мотается, попробуй тут момент подгадай. Это только Счетчику под силу, а с ним Данилу не тягаться…
Словно подтверждая это, откуда-то слева хлопнул одиночный выстрел СВД, и один из «птенчиков», визжа, завертелся на месте. В разрыве цепи мелькнуло тело саблезуба, но Данилу, восприятие которого работало сейчас в ускоренном режиме, хватило и этого короткого мгновения. Тяжелая девятимиллиметровая пуля вошла точно под лопатку, и мутант рухнул на землю, придавив сразу нескольких карликов. Счет был открыт.
Пулеметы в ДЗОТах уже работали вовсю, выдергивая из цепи то одного, то другого куропата. Пули, впиваясь в жесткий мышечный корсет, иногда вязли в нем, но чаще с чавканьем рвали куски плоти и выбивали фонтанчики крови, и казалось, что по телам мутантов барабанит падающий с неба кровавый дождь. Справа вдруг грохнула короткая очередь – по набегающей орде открыл огонь Леха. Ударило еще раз, и один из куропатов, прямо напротив, вдруг пошатнулся, заковылял. Шрек, кажется, бил по ногам и эта тактика принесла свои результаты – следующая очередь разбила, наконец, сустав на ноге и мутант, споткнувшись, упал. Данил, воспользовавшись этим, тремя выстрелами сократил численность саблезубов еще на два. Четвертая пуля ушла мимо цели, но из-за высокой скученности зря не пропала, пробив навылет голову одного карлика и ранив в плечо другого. Куропат, подраненный Лехой, тем временем, визжа от боли, попытался подняться, но с угла, от ДЗОТов, дробя лобовую кость, хлестнула очередь из автоматической пушки и чудовище, ткнувшись в землю, замерло.
– А огнеметов у вас нет?! – заорал вдруг Сашка сквозь грохот очередей, адресуя, вероятно, вопрос Зубу.
– Нет! – крикнул тот в ответ. – Хотели взять, да не продают!
– Жаль! Веселей бы дело пошло! С огоньком!
Парнишка коротко хохотнул, продемонстрировав крепкие белые зубы, и вновь сосредоточился на стрельбе.
За короткие мгновения, прошедшие с начала боя, орда приблизились на половину расстояния и находились уже метрах в трехстах от частокола. Пулеметы работали теперь длинными очередями, не щадя стволы, и каждая пуля находила себе цель. Цепь куропатов слегка поредела, но основная масса все еще двигалась вперед. Они могли бы развить скорость втрое большую и достичь частокола за считанные секунды, но словно какая-то невидимая сила удерживала их, не давая рассыпаться цепи. Видимо, в этом и было их предназначение – принять на себя шквал свинца на дальних подступах и не дать защитникам расстрелять морщинистых карликов и саблезубов, которые, похоже, и были основной ударной массой этого адского легиона. Они не могли быстро перемещаться на своих коротеньких ножках, и не будь куропатов, их выкосили бы еще в первые минуты боя.
Данил, завалив очередного саблезуба пулей в лоб, смерил стремительно уменьшающееся расстояние до накатывающей орды и рванул ремешок подсумка, вытаскивая термобарический боеприпас. Сунул в подствольник и, тщательно прицелившись, нажал на спуск. Граната ушла вперед, и в самой гуще, выжигая все вокруг, вспух тугой огненный бутон. Звук объемного взрыва ударил по ушам, но еще сильнее был радостный рев обороняющихся. Результат и впрямь был отменный – десятки морщинистых карликов и несколько тел саблезубов так и остались, черные и дымящиеся, лежать на поле. Работать винтовкой с такого расстояния уже не имело смысла – гранат оставалось с гулькин хрен, они еще пригодятся, а очередями из ВСС палить – удовольствие дорогое. И потому, Данил, забросив «винторез» за спину, метнулся к пулемету Шрека.
Леха, рыча в упоении, косил мутантов, как Чапай белогвардейцев. Даже такая махина, как КПВ, в его мощных здоровенных лапищах казалась ничего не весящей игрушкой. Данил подхватил стоящий рядом «Печенег», хлопнул Леху по плечу, показывая пулемет, и бегом вернулся на свое место. Установил на сошках, прицелился и дал первую очередь.
До сего момента иметь дело с пулеметами ему практически не приходилось – Добрынин считал их слишком громоздкими и для вылазок на местность непригодными, хотя физическая подготовка позволяла нести на себе не только сам пулемет, но и хороший боезапас для него. Да только секрет выживания в условиях поверхности не в том, чтобы, двигаясь вперед, как машина смерти, косить набегающие полчища, а в том, чтобы работать тихо и по возможности скрытно, не привлекая внимания. А при работе в таком ключе пулемет без надобности, куда полезнее бесшумное оружие. Но теперь, в условиях оборонительного боя, огневая мощь «Печенега» пришлась как нельзя кстати. Тремя короткими очередями, стараясь не перегреть ствол чужого оружия, Данил скосил семерых карликов и двух саблезубов. Повернул пулемет и всадил длинную очередь в ковыляющего куропата, следуя тактике Шрека. Нога мутанта подломилась, он упал, и его тут же добили из ДЗОТов.
– Леха, молодцом! Еще одно уязвимое место нашел! Как мы раньше не доперли! – радостно заорал Добрынин, целясь в следующего.
Чудовища подошли уже практически вплотную к засеке, и тут в дело вступили ружья. Дружный залп картечью куропатам не повредил, но вот карликам и саблезубам досталось изрядно: изодранные тела падали на землю и тут же безжалостно топтались своими же.
Глядя на приближающуюся орду, Данил с каким-то отстраненным интересом думал, как же все-таки чудовища собираются преодолевать засечную черту? Десятиметровая полоса спутанных, заостренных кольев и веток, обращенных острыми своими жалами к набегающей орде, была серьезным препятствием даже для многотонных туш куропатов. И то, что он увидел, – не лезло ни в какие рамки…
Куропаты здесь были просто пушечным мясом. Жертвой, расходным материалом. Не снижая скорости, они таранили засеку и, визжа от боли в израненных, изорванных телах, продолжали переть вперед, расчищая дорогу тиграм и карликам. Колья и ветви ломались под махинами их туш, обломки оставались в телах, многие из куропатов в мгновение ока стали похожи на дикобразов, но они сделали свое дело. Засечная черта, казавшаяся непреодолимой преградой, была разорвана в мгновение ока.
Мутанты подошли под частокол.
Карлики оказались великолепными верхолазами – мгновение, и в бойницу сунулась злобная ощеренная харя. Добрынин, никак этого не ожидавший, дернулся назад, судорожно нажимая пальцем на спуск. «Печенег» коротко рявкнул, и существо с пробитой навылет башкой улетело вниз. На его месте тут же возникло следующее, а сверху, через гребень, путаясь в колючке и вереща от боли и ярости, уже лезла целая свора морщинистой нечисти.
Данил отскочил от бойницы, отбрасывая пулемет и дергая лопатку, собираясь встретить нападающих врукопашку, но те не стали задерживаться на верхушке частокола, а демонстрируя чудеса прыгучести, минуя верхнюю площадку, посыпались прямо вниз, в поселок.
– Периметр прорван! – тут же заорал от своей бойницы Зуб. – Поддержку!
– Первое отделение – вниз! – раздался в наушнике четкий приказ майора. – Зачистка! Внутри периметра не стрелять – своих переколбасим! Остальные – внимание на колючку! Башка появится – сшибайте!
– Отделение – делай, как я! – подчиняясь приказу, скомандовал Данил и сиганул вниз, благо высота позволяла.
Селяне, видимо, не в первый раз отражали заброс серого десанта. Разбежаться по прилегающей территории карликам не дали. К этой части частокола выходила всего одна хоть и широкая улица, на которой с лопатами и вилами наперевес, уже стоял заградотряд. И едва лишь за частокол начали прыгать первые мутанты, селяне пошли врукопашную.
И началась бойня.
Несмотря на небольшие размеры – чуть выше пояса взрослому человеку, – карлики обладали недюжинной физической силой. К тому же сказалось и их численное превосходство, и к моменту, когда Данил сотоварищи вступил в бой, заградотряд уже был оттеснен в глубь улицы, а на земле вперемешку с телами мутантов лежало несколько человеческих тел.
– Шрек – в центр! – командовал на бегу Данил. – Примешь основной удар. Саня слева, Ли – справа, помогаете Лехе. Кубович и я-по флангам, Семеныч – сзади на подхвате, координируешь!
Он понимал, что функция его как командира, – держаться в тылу группы и направлять действия своих бойцов, но понимал также и то, что толку от него как от рукопашника будет гораздо больше, потому и перепоручил свои обязанности Профессору.
Отделение на ходу перестроилось и, не останавливаясь, врубилось в тыл морщинистой мерзости.
При ближайшем рассмотрении карлики оказались еще отвратительнее – черти, ни дать, ни взять. Серая, висящая складками шкура, покрытая гниющими ранами и радиационными ожогами… Злобные хари со свиными пятаками и узкими глазками, скалящиеся в злобных гримасах… Нижние конечности гнулись в суставах в обратную сторону и заканчивались широкими копытами, а на концах верхних, имеющих два сустава и потому гораздо большую, чем у человека, степень свободы, торчали четыре толстых пальца с длинными когтищами. И то, что когти эти бритвенной остроты, Добрынин уяснил после первой же минуты схватки.
От удара в тыл черти опомнились быстро. Данил и успел-то всего двоих завалить, дотянувшись отточенным краем лопатки, а затем мутанты перестроились и драться с ними стало не в пример тяжелее. То, что карлики имели какие-то зачатки разума, было ясно уже хотя бы из того, что дрались они не каждый сам по себе, разрозненно, а старались сохранять какое-то подобие строя. Они скучились, сжались, уплотнились и отмахивались теперь, прикрывая и подстраховывая друг друга. С яростным визгом они кидались вперед, полосуя когтями, и если б не бронежилеты, людям пришлось бы туго. Они подпрыгивали, атакуя сверху, приседали, били по ногам, изворачивались, бросались на вилы и лопаты, стараясь дотянуться до горла и забрать вместе с собой хотя бы одного человека. Упавший – продолжал драться и на земле, цепляя защитников за ноги и сковывая движения. На глазах у Данила сразу двоих селян рывком повалили, утянув внутрь строя, и тут же разодрали на части…
И все же – их теснили. Удар в тыл заставил карликов разделить силы на два фронта, ослабив тем самым натиск на селян, и те, собравшись, вновь пошли в атаку. Чертей сжали с двух сторон, да тут еще и сверху, с крыш домов, ударили выстрелы из дробовиков, и спустя несколько минут с мутантами было покончено.
Однако основная битва еще продолжалась.
Развернувшись назад, Данил увидел, что на стене тоже вовсю идет месиво рукопашной – через частокол перебирались саблезубы, неся на своих спинах двух, а то и трех карликов сразу. Колючка давно уже была сорвана и упала куда-то наружу, под стену, и теперь чудовища без препятствий лезли внутрь. Пулеметы по углам молчали – видимо, большая часть монстров либо к этому моменту уже находилась под стеной, в мертвой зоне, либо лезла наверх, через частокол.
– Шрек, Кубович, Проф – на стену, – отдал команду Данил. – Ли, я, Сашка – здесь. Помогаем на расстоянии.
Леха, взревев и взмахнув лопаткой, с лезвия которой веером брызнули капли черной крови, рванул в атаку. Вслед за ним бросились Кубович и Профессор. Данил воткнул свою лопатку в землю, – не в чехол же ее, окровавленную, совать – и снял со спины «винторез». Сменил магазин и, присев на правое колено, глянул в прорезь механического прицела. На угольник, словно просясь, тут же наделась голова саблезуба, и Добрынин сразу потянул спусковой крючок. Во лбу мутанта, между рогов, появилась темная точка, и тело свалилось вниз. Слева ударил выстрел СВД, пробив голову еще одному. Справа стрекотал Сашкин «калаш» – он, не надеясь на свои снайперские качества, очередями стрелял поверх голов защитников, кроша лезущих тварей.
– Бригада – внимание! – Данил вздрогнул, совершенно позабыв о торчащем в ухе наушнике. – Разорвать дистанцию, отойти в глубь поселка! Бэтэр работает! Держимся, последние лезут!
Со стены, выходя из боя, тут же посыпались бойцы. Где-то справа – обзор загораживал угол дома – взревел БТР и ударил с обоих стволов по гребню. Через мгновение к нему присоединился пулемет «Тигра», и спустя несколько минут остатки мутантов были сброшены вниз.

* * *

После боя, как обычно, начался подсчет потерь. Тот кусок стены, где оборону держали бойцы Братства, продержался дольше всех. На других участках мутантам удалось прорваться раньше и нанести куда более серьезный урон. У местных было выбито человек сорок, треть боеспособного населения, но, к счастью, только четверть из них была мертва. Потери среди бойцов Братства на этом фоне выглядели просто мизером – погибло два человека во втором отделении, один в четвертом, да Бармаглот с Думой получили мелкие царапины. Можно сказать – отделались легким испугом.
Поле, освещенное красным закатным светом уходящего дня, было сплошь усеяно телами. Некоторые еще шевелились, пытаясь ползти назад, в лес, и вышедшие отряды селян достреливали таких из двустволок либо, чтобы не тратить зря боеприпасы, рубили лопатами. Тела почему-то не трогали, оставляя лежать как есть, только от частокола на середину поля оттащили.
– Почему не закапывают? – Сашка, стоящий на стене рядом, глядел на поле из-под руки. – Завоняет через сутки…
Данил пожал плечами – для него это тоже было загадкой.
Едва только разобрались с потерями да смыли грязь, пот и кровь, как Хасан объявил, что хозяева по случаю крупной победы накрывают «поляну» и приглашают желающих присоединиться. Сашка изъявил желание пойти, да и Данил был не против. Отыскали Вана с Лехой, но те отказались – Шрек, видимо, по природной своей нелюдимости, а Счетчик мотивировал отказ усталостью и желанием немедленно завалиться спать. Да и вообще, как заметил Данил, на приглашение старосты откликнулось немногие – еще жива была в памяти бойцов деревня людоедов – и в результате таких желающих набралось всего-то человек пять. Кроме напарников, почтить своим присутствием мероприятие согласился Бармаглот, личный водитель Хасана, назвавшийся Драйвером, и еще один из бойцов, пожилой связист из седьмого кунга, откликавшийся на погоняло Канал. Провожатым оказался Зуб.
– Я уже с вами контакт навел, – шагая рядом с Данилом и доброжелательно улыбаясь, поведал он, – вот Иваныч меня к вам в провожатые и поставил. Спрашивайте, если что интересно, расскажу…
Двигаясь по улице, Добрынин с интересом осматривался. Все в поселке носило четкий военный отпечаток – и образцовый порядок, и ровное, как по нитке, расположение домов, и прямые улицы, делящие поселок, словно военный лагерь, на ровные квадраты. И даже подстриженные аккуратными единообразными кубами кусты тоже наводили на мысль о том, что глава поселка был не чужд военного дела.
– В армии все должно быть параллельно и перпендикулярно, – словно услышав его мысль, кивнул на ряд подстриженного кустарника Зуб. – Это у Иваныча нашего бзик. Он до Конца военным был, полковником, командиром части. Вот и любит, чтоб все ровно было, по ниточке…
– Это сколько ж ему лет сейчас, что он еще до Начала уже был полковником? – поразился Драйвер.
– Ну… сейчас-то ему под семьдесят уже… – задумался Зуб. – Так что, пожалуй, около полтинника… Всю Чечню прошел, начиная с первой компании. Рассказывают – суровым был команчем. Всю часть в кулаке держал, никто без его ведома пикнуть не мог.
– И частокол, значит, его рук дело? – спросил Сашка.
– Задумка его, а строили всем поселком. Знали бы вы, сколько сил на этот частокол ушло…
– И долго строили?
– Год! – значительно ответил Зуб. – Но нам без него никак – сожрут.
– А откуда сам поселок взялся? Деревни-то обычно у рек всегда строились, а тут…
– У нас родник неподалеку, в овражке, – пожал плечами Зуб. – И колодцы есть. Но вообще-то вы правильно подметили. Поселок для молодых специалистов строился, хотели тут фермы развести, коров выращивать по последнему слову животноводческой науки, свинок. Отгрохали, заселили, коровники-свинарники для скота возвели, даже первую партию успели завести – а потом Конец. Вот благодаря той скотинке мы и выжили. И мясо и молоко – все свое.
Прямая, как стрела, улица с однотипными домиками по обеим сторонам внезапно закончилась, и Данил увидел, что провожатый вывел их на площадь, заполненную народом. Люди стояли кучками, разговаривали, прогуливались вдоль трибуны и помоста, сооруженных в дальнем конце, сидели на скамеечках и завалинках окружающих площадь домов, и из-за всей этой суеты в воздухе стоял неумолчный гул голосов. Где-то играла гармонь, и довольно гнусавый голос заунывно тянул на одной ноте песню. В самом центре площади горели три больших костра, над которыми медленно проворачивались вертела с целиком насаженными на них свиными тушами. На новых людей, появившихся в сопровождении Зуба, народ обратил лишь самое поверхностное внимание, из чего Данил сделал заключение, что гости в поселении не редкость.
Андрей подвел своих спутников к скамье и, шугнув стайку ребятишек, приглашающе указал рукой:
– Присаживайтесь.
– Это что же, по случаю победы такие гуляния? – Драйвер, умастив задницу на скамейке, кивнул на площадь.
– Такой гон раз в сезон случается, – ответил Зуб. – Так что повод есть. А кроме того, еще одно мероприятие сегодня намечалось, вот Иваныч и решил совместить.
– Что за мероприятие? – полюбопытствовал Сашка.
Зуб сплюнул – при этом на лице его отразилась целая гамма чувств от ненависти до презрения – и указал на помост.
– Казнь.
Данил только сейчас обратил внимание на толпу народа вокруг помоста с какой-то странной установкой на нем. Она напоминала четырехногого гимнастического козла, и если б не зловещее предупреждение провожатого, он никогда б и не подумал о ее столь жутком предназначении. Люди у помоста оживленно жестикулировали, указывая то на установку, то куда-то в сторону, за помост, и когда Данил проследил направление, его рука непроизвольно дернулась к висящему на правом бедре «Перначу». За помостом, у вкопанных столбов со связанными за спиной руками, стояли три женщины. По крайней мере, с первого взгляда казалось, что это именно женщины, так как одеты они были в платья. Однако при дальнейшем рассмотрении Данил понял свою ошибку – у всех троих на лицах буйно курчавились неопрятные клочковатые бороды.
– Три месяца палачей ждали, – неприязненно глядя на тройку, рассказывал между тем Зуб. – Соизволили, наконец – а тут гон… Думали – опять отсрочка, да Иваныч, видать, все-таки решил именно сегодня. А что – знаково получается…
– За что ж так сурово? – спросил Данил.
– Война у нас, – нахмурившись ответил Зуб. – Сами видите, что творится. Есть тут у нас пещерка одна… Вроде обычная дыра в земле – только вот туман красный внутри… И туман-то – не туман… кисель какой-то. Тяжелый, тягучий… Оттуда и лезут.
– И у нас в городе есть овраг… – нахмурился Сашка. – Нам что – того же ждать?..
– А подробнее можно? – напрягся Данил, тоже вспомнив Шишковский овраг и заполняющую его всклянь красную пелену. – Мало ли…
– Да лет пять назад все началось, – начал рассказ Зуб. – Появилась в лесу неподалеку пещера – провал в земле – и начали оттуда такие твари выползать, что и словами не опишешь. Морлоки хреновы… Днем все ничего, пусто в округе, но как солнце садится – начинают лезть. Чего мы только не пробовали. И камнями заваливали, и водой заливали, и даже забетонировали раз – бесполезно. Вечером запечатаем вход – утром и следа нет, опять пещера открыта. Пробовали ямы рыть с кольями да ловушки ставить – бросили, ненадолго хватает. Куропат свалится – вот и заполнена яма. Бесполезное занятие. И лезут они теперь оттуда без помех, разбегаются по окрестности. Обычно-то мы атаки без потерь отражаем, но несколько раз в год у них гон случается – собираются все вместе и на поселок прут. Вот и в начале весны так же было – дошли до стены, влезли с северного угла, даже ДЗОТы не помогли. А наверху в это время отделение стояло. Ну и не выдержали нервы у троих, драпанули. Причем один из них – командир отделения недавно поставленный. Если б вмертвую стояли – потеряли бы двоих-троих, но отбились. А так из-за этих сволочей семнадцать человек разодрали. Хорошо, подмога вовремя подоспела, прикрыли брешь, сбросили карликов вниз, там и покрошили. А вот тройку эту за дезертирство всем поселком и решили – на кол. Чтоб неповадно было…
– На кол? – со странным каким-то, жутковатым любопытством косясь на установку, переспросил Данил.
– Командира отделения – на кол. Остальных расстрелять и Мусорщику на корм.
– Суро-о-ово, – протянул Бармаглот.
– Война, – ответил, словно отрубил, Зуб.
– И не жалко?
– Этих не жалко, – сплюнув, словно на падаль, сказал Андрей. – Один из них – товарищ мой бывший, старосты сын. Знал бы, что таким ублюдком окажется – своими бы руками его…
– Сын старосты?! – поразился Сашка. – И что же?.. Он… ребенка своего – своими же руками?!.
– Иваныч не человек – кремень, – кивнул Зуб и в голосе его Данил явственно услышал огромное уважение к главе поселка. – Не вам и не нам его судить. За то и уважают его и идут за ним, что он ради людей ни себя ни детей своих не жалеет…
Данил испытал вдруг странное какое-то, двойственное чувство. С одной стороны, конечно, такой человек заслуживал безусловного уважения, но с другой… вот так вот, собственного ребенка на такие муки… Уж лучше б расстрелял своей рукой, как Тарас Бульба.
– А что это за Мусорщик, про которого ты сказал? – заинтересовался Канал.
Зуб пренебрежительно отмахнулся:
– Вообще – довольно безобидная тварюга. Несколько лет назад – к тому времени война вовсю уж шла – объявился. Тоже вот так гон у мутантов случился, и много же в ту ночь мы покрошили! А поутру сунулись тела жечь, чтоб не воняли на всю округу, а на поле половины тел-то и нет. Просто нет, как не было. Что за притча? Решили на следующую ночь прожекторами по полю пошарить. Соляры на дизель не пожалели – всю ночь глядели. И только под утро смотрим – выползает из леса дрянь какая-то… амеба студенистая. И по полю от тела к телу ползает. А где пройдет – там уже и нет ничего, чисто, будто корова языком… Ползала она, значит, ползала – и все поле очистила. Раздулась раза в три, как тесто поднялось, здоровенная стала! Мы сначала думали – на поселок после пойдет, до утра дрожали. Но нет, не полезла она на частокол. Это уж потом поняли, что она в основном по земле перемещается, на вертикальную поверхность ей тяжело забираться, да и жрет исключительно мертвечину. И хорошо, что так… Сколько раз уничтожить пытались – бесполезно. Только высокая температура его и берет, напалм или термит – да где ж их взять столько, чтоб на всю тушу хватило? Да и то сказать – не больно-то она напалма боится. Подпалишь его, так она от паленого куска освобождается, а потом его же и жрет, массу восстанавливает.
– Что ж вы на другое место не переселитесь? – спросил Сашка. – Это же получается – постоянная война, постоянная борьба за выживание…
Андрей скривился:
– А смысл? Думаешь – там нам райскую жизнь приготовили? Думаешь – там хорошо, где нас нет? Да и приспособились уже… Каждый расчет свой боевой пост знает, что по тревоге делать, как реагировать… К тому же и помогают нам – соседние поселки людей выделяют, когда на зачистку идем и во время гонов тоже. Все ведь понимают, что мы на переднем краю стоим. Не станет нас – и мутанты дальше пойдут, не остановятся.
Сашка промолчал, признавая его правоту.
– И все же, похоже, не так все и критично, а, Андрюха? С таким-то вооружением. Пулеметы, пушки автоматические… – заметил Данил.
Зуб кивнул:
– Да, без тяжелого оружия нам точно каюк. Вся оборона на нем строится.
Он вдруг замолчал, принюхиваясь. Огляделся и, заметив болтающегося неподалеку пацаненка, поманил его пальцем:
– Слышь, малой, сгоняй-ка к костру, да скажи, чтоб бабы мясца сюда принесли. На шестерых. Да чтоб не скупились там – нам эти люди поселок сегодня помогли отбить, угостить надо хорошенько!
Парнишка, раскрыв от любопытства рот, поглядел на Добрынина, и тот, улыбнувшись, подмигнул ему одним глазом. Рот пацаненка расплылся до ушей:
– Сделаем, дядь Андрей!
– Откуда ж оружия столько? – возобновляя прерванный разговор спросил Драйвер.
– Иваныч расстарался. Когда только все это дело начиналось – я пещеру имею в виду – так он озаботился в Ухту вылазку сделать. Мы пятерых тогда потеряли – двоих мутанты подрали, а трое от лучевой погибли. Но зато назад на четырех грузовиках вернулись – патронов под завязку, медикаментов… Ну и оружие. Десяток «калашей», три ПКМ с запасными стволами, «Утесы» – это они теперь по углам стоят. Ну и пушки-тридцатимиллиметровки. Да и караваны тут бывают, платят за проход. С вас же вот неплохо содрали, – ухмыльнулся он. – Так что местность мы с тех пор контролируем.
Подошла женщина с огромным алюминиевым тазом в руках. В тазу лежали крупные куски мяса – румяные, поджаренные, издающие умопомрачительный дух. Зуб крякнул от удовольствия и сделал приглашающий жест. Дважды просить не пришлось – после боя здорово хотелось есть, и Данил первым выхватил из кучи здоровенный кус свинины. Вгрызся зубами, чувствуя, как потек на язык горячий, безумно вкусный, ароматный мясной сок. Рядом, торопясь набить рот, откусывал громадные куски Санька.
– Эф, форофа сфинятинфа, – с набитым ртом сказал Канал. – Сами раффифе?
Зуб кивнул, проглотил кусок:
– Ешьте, ешьте. Все свое: сами кормим, сами поим, сами режем.
С окраины поселка, со стороны ворот, вдруг послышался рев нескольких двигателей, и Зуб, прислушавшись, облегченно выдохнул:
– Ну все. Приехали! И гон не помешал… Сейчас начнется. Доедайте быстрее, а то потом в горло не полезет…
– Что же – только их и ждали? – спросил Бармаглот. – Почетные гости?
Андрей покачал головой:
– Тут не в том дело, что почетные, а в том, что без них казнь просто не состоится. Дело-то в чем?.. Никому ведь руки марать о своих не хочется. И когда такое дело, что наказать кого-то надо, – палачей со стороны приглашаем. Километрах в двухстах отсюда, если к югу забирать, небольшой монастырь раньше стоял. После Конца захирел, монахов там не осталось, и лет десять назад его переселенцы облюбовали. Откуда появились – не знает никто, да и не расспрашивают особо. А если спросишь – молчат, только из-под капюшона зыркают. В рясах всегда ходят, на людях никогда не снимают, даже летом, в самое пекло. А что там у них под рясами – поди знай… Ну и получилось так, что все окрестные поселки – а их тут штук десять на неделю пешего пути – стали их как палачей использовать. Они тем и живут, плату за мокрое дело берут. Так их и называют – Орден Палачей.
Данил призадумался. И впрямь, случись такое – кому охота своего соседа казнить? Он, может, и сволочь последняя, но ты все ж-таки рядом с ним часть жизни прожил. Здоровался по утрам, в гости приглашал и сам ходил. Огород вместе копали… Может, даже, куском хлеба последним делились. А тут вдруг – накосячил он, и серьезно накосячил. Так, что – нет прощенья. И что? Кому захочется пачкаться? Тут и рука не поднимется, так и придется со стороны исполнителей приглашать.
– И это все, чем они занимаются? – спросил он.
– Одно время проповедовать пытались… – усмехнулся Зуб. – Ахинею какую-то про Великий космос несли, про пришельцев, про избавление… Но – не пошло у них дело. Некому их тут слушать и некогда. Иваныч шуганул разок – и как отрезало. Еще снадобья разные варят и продают, но это не основной заработок. Основной – казни… Все, впустили, похоже, – он поднялся. – Пойдемте-ка к помосту ближе, отсюда не видать.
С окраины, постепенно приближаясь, послышался звук двигателей, и не прошло минуты, как на площадь вылетели два УАЗовских пикапа. В кузовах их, на закрепленных в распор между бортами толстых дугах, стояли крупнокалиберные пулеметы, в которых Данил наметанным взглядом определил НСВ «Утес».
Пикапы остановились у самой трибуны и наружу вылез староста. Следом за ним показались еще четверо – длинные, в черных долгополых рясах. Несмотря на, казалось бы, гуманоидное строение их тел – голова, две руки, две ноги – у Данила сразу же создалось впечатление, что под рясами действительно находятся кто угодно, но только не люди. Движения у палачей были слишком уж плавные, змеиные.  Они не просто шли, а словно перетекали  из одного положения в другое, двигались так, как движется змея, – плавно и быстро.
Староста, выбравшись из пикапа, тут же поднялся на трибуну и, покопавшись где-то у себя в ногах, выудил на свет большой, свернутый из жести рупор. Поднял руку, призывая к тишине, и заговорил:
– Друзья, соратники и братья. Рад сообщить: несмотря на некоторые трудности, мы все же решили не откладывать намеченное мероприятие. Все пройдет по плану. Вы помните – из-за трусости тех, на кого мы возлагали большие надежды, поселение наше лишилось семнадцати бойцов. И это в то время, когда мы ведем ожесточенную борьбу за выживание, когда на счету каждый человек! Вот они, виновники! – и староста обличающим жестом указал на привязанных к столбам дезертиров.
Народ на площади, примолкший было во время речи, угрожающе зашумел. В сторону пленников полетели выкрики, брань, проклятия. Тут же к столбам подбежали чернорясники и, отвязав того, что стоял посередине, извивающего и вопящего от ужаса, потащили его к четырехногой установке на помосте. Там его сноровисто привязали спиной вверх, один из палачей внес на помост длинную жердь и два молота, а второй задрал подол платья. В свете костров бесстыдно забелела голая задница.
– Хорошо, что жерди тонкие, – сбоку раздался прерывающийся от волнения голос Канала. – Быстрая смерть, милосердная…
– Ничего себе – милосердная… – прохрипел Сашка, широко открытыми глазами глядя на помост. – Бревно в задницу… Да еще ведь, наверно, и стоймя потом поставят?..
– Если тонкая жердь – она быстрее сквозь тело пройдет, – мрачно пояснил пожилой боец. – А вот если толстое бревно – не приведи Господь… – по его телу прошла крупная дрожь. – Видел я раз, как человека на такое сажали. Не здесь, восточнее, за Уралом. Клин тело не рвет, не пронзает, а словно раскалывает, разрывает изнутри. Три дня прошло, прежде чем кости расселись, связки порвались и умер человек… Самая страшная казнь. Лучше уж на дыбе висеть или башку с плеч – все быстрее закончится.
Данил отчетливо услышал, как рядом с ним сглотнул и хрипло задышал Сашка.
Палачи меж тем приступили к своей жуткой процедуре. Один из них поднял кол и наметил в нужное место заостренную вершину, а двое других взяли в руки молоты. Четвертый, наклонившись, внимательно осмотрел ремни на руках и ногах жертвы, выпрямился и, помедлив немного, кивнул. Человек на козлах продолжал орать и судорожно дергаться, пытался освободиться, но все попытки его были безуспешны – ремни держали крепко.
Добрынин затаил дыхание, чувствуя, как от страшного напряжения начинает ломить затылок. Все происходящее казалось слишком уж нереальным, чтобы походить на правду… Как-то слишком просто все было, привычно, буднично  – и потому похоже на разыгрываемый спектакль для устрашения, только и всего… И вместе с тем он отчетливо понимал – и кол, и козлы, и молоты, и намерения чернорясников – самые настоящие. Ему вдруг на краткое мгновение представилось, что это именно он висит там, на дьявольской установке – и мышцы пресса судорожно сжались, ожидая удар и вспышку безумной боли вслед за ним…
Один из палачей вскинул молот, примерился и с силой опустил его на торец кола. Тело человека содрогнулось, в страшном напряжении выгибаясь дугой, и от визга его, слышного особенно громко среди могильной тишины, установившейся над площадью, Данила скрутило. Он, привычный к виду крови и смерти, не смог выдержать этого звериного вопля, исторгнутого человечьим горлом. По пищеводу прокатилась горячая волна, ударила в гортань и выплеснулась наружу, скрючив тело сильнейшей судорогой. Согнувшись и извергая из себя куски недавно съеденного мяса, он краем глаза успел отметить, что рядом так же выворачивает и Сашку с Бармаглотом. Но даже и в такой момент, когда, казалось бы, тело было занято только собой, уши все же смогли уловить звук второго удара. Человек уже не визжал – ревел на пределе, надсаживая гортань, и от этого рева закладывало уши и хотелось бежать, бежать отсюда как можно дальше, на край света… Данил поднял голову, напрягаясь всем телом и загоняя спазмы внутрь, назад, в желудок, и увидел, что в судорожных попытках вырваться, освободиться, человек все-таки оборвал один из ремней и теперь с бешеной скоростью размахивал левой рукой, словно пытаясь дотянуться до земли, зацепиться и уползти прочь от своих мучителей. Сразу двое чернорясников повисло на нем, пытаясь вновь притянуть ремнями, но человек не давался. Рука его, казалось, вдруг обрела дьявольскую мощь и изворотливость, выписывала немыслимые кренделя, и ясно было, что в этих движениях человек выплескивал всю ту адскую боль, что раздирала сейчас его внутренности.
Пока двое палачей пытались восстановить порядок, остальные продолжали свое дело. Молот медленно поднялся и опустился вновь и с этим ударом шест вошел еще глубже. Человек дернулся и бессильно обвис. Он больше не сопротивлялся, и чернорясники, наконец, смогли водворить его руку на место. Теперь человек уже не кричал, а только сипел сорванными связками и судорожно тряс головой, пуская кровавые слюни. Мочевой пузырь расслабился сразу же после первого удара, и содержимое его, выйдя наружу, смешивалось с кровью, стекая теперь по козлам и капая на доски помоста. Страдалец висел на адской установке, словно тряпка, и палачи, воспользовавшись этим, отвязали его, поднатужились – и вскинули кол вертикально вверх. Человек глухо застонал, и его тело, безвольно болтающееся на четырехметровой высоте, под собственным весом просело вниз. С шеста потекло, но чернорясники не обратили на это ни малейшего внимания. С трудом удерживая скользкое дерево на весу, они приподняли его над землей и потащили к воротам.
Площадь безмолвствовала.
– Все. Теперь шест посреди поля вкопают, а когда сдохнет, через пару дней – в монастырь заберут, – раздался сиплый голос Андрея. – Это у них непременное условие. Кого казнят – забирают. И этих тоже возьмут, но живыми. Куда они их девают – это неизвестно, но кто к ним попадает – уж не возвращается…
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем сталкеры, потрясенные зрелищем казни, смогли выдавить хоть слово.
– И часто у вас такие… забавы? – голос Бармаглота звучал хрипло и натужно.
Зуб помотал головой:
– За последние два года только пятерых казнили: эти трое да в прошлом году еще двоих.
– За что же?
– А за одно – за трусость, – раздался голос сбоку, и Данил, обернувшись, увидел, что рядом с ними стоит сам староста и внимательно прислушивается к разговору. – Если есть приказ стоять на посту до последнего – так и стой. Хоть бы сам черт на тебя вышел – обязан стоять!
– Мы тогда пещеру запечатали и пост выставили, двоих человек. А в полночь Иваныч сам пошел проверять – и хоть бы один там был! Оба свалили и до утра на сосне на опушке леса сидели, – пояснил Зуб.
Староста кивнул, подтверждая его слова.
– И как же тогда – вот так же, на кол?
– Просто расстреляли. Последствий-то особых не было, по их вине никого не убили, не задрали. А вот за дезертирство в бою – только так. На кол, и никаких разговоров!
– Просто расстреляли, – пробормотал Сашка. – Действительно, как просто…
– По закону военного времени.
– А не боишься, Василий Иванович, что такими методами скоро всех людей в поселке изведешь? – спросил Данил.
– А как иначе прикажешь? Убеждениями да просьбами? Я бы рад, но только дело-то в том, что перед страхом смерти просьбы как-то не работают. Боятся люди этих серых упырей, вот и приходится другие методы искать…
Постояли, помолчали. У Данила все вертелся на языке вопрос, и он прикидывал, удобно ли будет задать его человеку, только что собственноручно казнившему своего ребенка…
– Не жаль, сына-то? – наконец решившись, спросил он.
Староста повернул голову и посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд был твердым, тяжелым, и в нем не было заметно ни единой искорки сожаления о содеянном.
– Жаль. Ты и не представляешь – как! До дрожи жаль! Но начальник, заботящийся о своих подчиненных, не имеет права выделять любимчиков. Даже и из своей семьи, – жестко ответил он. – Потому что – люди на мне. Как будут смотреть на меня, если сегодня я пожалею своего сына, а завтра за подобный же проступок отправлю на кол ребенка своего соседа?
– Бей своих, чтоб чужие уважали?
– Вам этого не понять, – безнадежно махнув рукой, горько сказал староста. – Знаете вы, что это такое – постоянно под страхом смерти жить? Ждать всегда, каждую минуту, что вот сейчас выкатятся на опушку орды чудовищ – и полезут на частокол! И знать, что завтра – а может быть, уже сегодня – ты можешь недосчитаться сына, дочери, отца, матери или лучшего друга…
Данил не ответил – задумался. Да, местность, где он родился и провел всю жизнь, все еще находилась во власти радиационного кошмара. Да, для того, чтобы жить сытно, в достатке, сталкерам приходилось выходить на поверхность и ползать по фонящему городу, добывая средства к существованию. Да, это было тяжело и многие не возвращались домой… но все же само Убежище находилось под толстым слоем земли и бетона, за прочными гермодверями, и люди могли жить в относительной безопасности. И сталкеры, выходя в рейд, не беспокоились за свои семьи. Здесь же все было совсем иначе. Серьезнее. Страшнее. Смерть висела над поселком дамокловым мечом, заставляя глядеть на мир по-другому, более жестко и бескомпромиссно. Здесь, как нигде в полной мере, был реализован принцип «или ты – или тебя», тот самый, что так упорно вбивал в своих подопечных полковник. И вполне возможно, что только так, правя железной рукой, можно было противостоять угрозе поголовного истребления.
– …когда ты стоишь, смотришь со стены на эту адскую орду, беснующуюся внизу, и понимаешь, что сегодня опять кто-то не вернется домой – душу наизнанку выворачивает, – продолжал между тем староста. – Ведь за каждого, за каждого в этом поселке в ответе только я и никто другой. И я один, как никто, понимаю, что противостоять этому можно только железной дисциплиной и неукоснительным выполнением приказов. Но как объяснить это людям – ты знаешь? – он в упор посмотрел на Данила, и тот отвел глаза. – Вот и я не знаю иного способа, кроме страха. Человек должен знать, что последует за дезертирством или неисполнением, и должен боятся этого еще больше, чем подползающего саблезуба. Я две войны прошел – первую и вторую чеченскую, награды имею. Много видел и понимаю – прав был товарищ Сталин, когда подписывал знаменитый приказ двести двадцать семь. Только так – ни шагу назад! – победим.
И Добрынин, глядя на этого стального человека, вынужден был признать его правоту. Железная дисциплина и сплоченность стали для людей поселка залогом выживания. Каждый человек тут понимал, что жестокость к отдельным членам общества необходима, чтобы выжило общество в целом. И каждый безоговорочно верил, и безусловно поддерживал главу поселка – достаточно было вспомнить, с каким уважением отзывался о нем Зуб.
Но вот что даже больше, чем староста – человек с железобетонной волей, – поразило Данила. Поразило – и заставило задуматься… Поселок жил в постоянном страхе, напряжении, в состоянии войны и сопутствующих ей трудностей, потерь, бед и горя – и все же люди не срывались с места и не шли искать лучшей доли. Недолго поснимать с ДЗО-Тов оружие, погрузить на машины, воспользовавшись правом сильного стереть с лица земли какое-нибудь селение километрах в трехстах и обосноваться на новом месте, подчинив остаток уцелевших и разграбив их имущество. Однако по какой-то причине селяне не желали идти по этому пути. Они были твердо уверены, что их место здесь, на передовом рубеже обороны и держали его железной хваткой, не считаясь с потерями и не ища лучшей жизни за счет других. И именно этот факт впервые заставил Добрынина задуматься, так ли на самом деле благородна цель их экспедиции, как казалось ему в самом начале пути.

Глава 11 Непутевый туннель

Тиманский кряж встретил их проливным дождем. Начался он внезапно, ближе к вечеру, застав колонну на марше и одномоментно обрушив на землю тысячи тонн воды. Дождь встал стеной, резко ограничивая видимость, мгновенно размочив сухую и до сего момента вполне проходимую дорогу. В атласе, в разделе «Условные обозначения», она обозначалась как «дорога с покрытием», однако за годы, прошедшие после Начала, от покрытия того не осталось и следа, и дорога, и без того далеко не идеальная, раскисла окончательно, превратившись в отвратительное месиво серо-желтой каши.
Приспустили шины, но проходимость от этого почти не увеличилась. Машины шли юзом, их заносило, не помогал даже полный привод и подключение всех трех мостов на «Уралах». От бешено вращающихся колес во все стороны летели комья грязи, гулко шлепаясь в лобовое стекло идущей позади машины, и хотя дворники работали постоянно, зачастую они просто размазывали грязь по стеклу, добавляя лишней нервозности и без того до предела напряженным водителям. Грязь, правда, летела недолго – вскоре дорога, вода с которой почему-то никуда не уходила, стала напоминать канал, по которому вереницей, юзя вправо-влево, медленно, словно неуклюжие баркасы, двигались тягачи – и теперь колеса выбрасывали лишь грязную мутную воду.
Проселок окончился неожиданно. Данил, сидевший рядом с бешено вертящим руль и матерящимся через слово бойцом, пытавшийся разглядеть хоть что-то за непроглядной пеленой дождя, внезапно услыхал по громкой связи радостный вопль командира БТР: «Земля!». Усмехнулся – их колонна и впрямь была похожа на заплутавшие в ночном шторме корабли, и этот крик, словно крик впередсмотрящего из «вороньего гнезда», подбодрил всех.
Ливень постепенно затих, уступив место мелкодисперсной взвеси, туманом висящей в воздухе. Колонна теперь двигалась по широкому тракту с островками асфальта, выпирающего то тут, то там из щебеночно-гравийной подсыпки. Судя по карте, это был последний ровный отрезок за Ухтой – дальше караван ожидало лихое таежное бездорожье. Иногда параллельно трассе, в просветах между деревьями, мелькала железнодорожная насыпь, и в одном из таких мест Хасан, остановив колонну, лично в сопровождении четырех бойцов на квадроциклах осмотрел полотно. Вернулся довольный – Данил из кабины видел его улыбающуюся физиономию – и оповестил по громкой, что железнодорожный путь находится в приличном состоянии. Шпалы здесь были не деревянные – в здешнем влажном климате они, хоть и пропитанные креозотом, не выдержали бы, наверно, и десятка лет – а бетонные, так что от времени почти не пострадали и держали рельсы крепко. Правда, сам путь был частично заметен песком, землей, и на нем уже росли деревца, но для бронепоезда это не было большой помехой. Такое положение дел обнадеживало – несколько дней назад, во время очередного сеанса связи, бронепоезд стоял где-то под Кировом и занимался усиленным ремонтом путей. Разведка докладывала, что разбитый участок тянется на два десятка километров и его планируется пройти за два-три дня. Зато после, до самого Котласа, путь был свободен.
Девяносто километров ровного тракта колонна прошла за час. Мелькнули и остались за кормой брошенные захиревшие поселки без единого следа живности, пронеслись мимо черные, уходящие постепенно в землю избы-призраки с покосившимися крышами и темными провалами окон. В окне одной из таких изб Данил заметил движение, но останавливаться и любопытствовать как-то не хотелось.
Тракт закончился внезапно. Колонна сбавила ход, справа мелькнул дорожный указатель с облупившейся от времени краской. Чудом сохранившаяся, поблекшая на солнце желтая стрелка указывала налево, рядом виднелись следы полустершейся буквы «А». Сразу же за указателем стоял еще один, самодельный, из фанеры, на котором короткая, криво намалеванная белая стрелка указывала вверх, а сбоку красовалась завитушками надпись – «У Шамана» – 0,5 км». И неподалеку, по ходу движения, справа от дороги Данил разглядел большой двухэтажный дом, из трубы которого шел легкий белый дымок.
– Колонна – на месте, – послышалась по громкой связи команда майора. – Квадры один и два – вперед. Осмотреть дом. Экипажи кунгов на выход, обеспечить охрану периметра.
Данил, проверив уровень излучения за бортом, выбрался наружу. После Кирова места с повышенным радиационным фоном стали встречаться все реже, и он совсем расслабился, убрав сумку с противогазом в рюкзак. Вот и сейчас фон снаружи не превышал сотни микрорентген и противогаз можно было не надевать.
Бойцы уже рассредоточились по периметру колонны. Оставив за себя Профессора и прихватив Шрека с пулеметом – мало ли что – Данил выдвинулся в голову колонны, где стояла КШМ. Рядом на холостых оборотах урчала двигателем «коробочка», и Хасан с ее брони наблюдал в бинокль за действиями разведки.
– Вокруг чисто, – поделился он информацией. – Сейчас северный сектор проверят – и можно двигаться.
– А дом?
– В доме старик. Один. Кажись, слегка из ума выживший, но не буйный.
– Может, стоит на ночлег встать? Дорога дальше плохая, а скоро ночь. Как в темноте по грязи ползать?
Хасан, поразмыслив немного, кивнул:
– Верно. Здесь остановимся. У одного из «шестьдесят шестых» ножной переключатель света сломался, замкнул и расплавил ручной переключатель. Без света идти нельзя. И у бэтэра с движком проблемы, но устранимые. За ночь исправим.
– Хоть отдохнем по-человечьи перед последним броском, – проворчал Данил. – Дальше, судя по карте, полное бездорожье. Да тут еще дождь, так что теперь грязюка непролазная нам обеспечена… Успеем?
– От Ухты нам немного остается, – пробормотал Хасан. – Но в график мы уже не укладываемся. У меня одна надежда – что соперники наши также запаздывают. Иначе все впустую…
– Так, может, ну его к черту, отдых? – встревожился Данил. – Если не успеем – это же… Всему конец!
– Нет, нельзя. Люди устали, и ночь скоро – сам же говоришь. А в темноте и заплутать недолго. С пути собьемся – еще больше времени потеряем.
Он постучал каблуком в люк БТР, и когда наружу высунулась голова в шлемофоне, указал вперед:
– Двигай. Мы на броне подскочим, тут недалеко.
Коробочка тронулась и спустя пару минут тормознула на обочине трассы напротив дома. Данил, спрыгнув на землю вслед за Хасаном, принялся осматриваться.
Вблизи стало видно, что дом и в самом деле огромен. Два этажа, да еще и мансарда с большим трехстворчатым окном и балконом. Весь он был изукрашен резными завитушками, и по его ухоженному состоянию было понятно, что здесь живет человек, привыкший следить за своим хозяйством. В обе стороны от дома уходил штакетник, сквозь который просматривался двор с сараями, и огромный кобель, бегающий по двору и гремящий цепью. Входная дверь вдруг отворилась, и на большое резное крыльцо вышел старик – небольшого росточка, худенький, щупленький, с короткой пегой бороденкой. Посмотрел внимательно на Данила – и тот внезапно испытал странное чувство, будто ему заглянули внутрь, в самую душу…
– Вот и смерть моя пришла… – проскрипел вполголоса, будто бы сам себе старикан. – Входите, гости дорогие, располагайтесь, будьте как дома.
Данил глянул на Хасана. Тот в ответ пожал плечами, словно говоря: «Ну, я же тебе говорил» – и повернулся к хозяину дома:
– Не бойся, дед, не обидим. Мы проездом. Переночуем и дальше пойдем.
– Уж я без вас знаю, обидите или нет, – странно усмехнувшись, отозвался дед. – Входите уж, чего снаружи торчать…
– Мы не одни…
– Да не слепой… – съязвил тот. – Всем места хватит.
Оставив Хасана отдавать распоряжения, Данил поднялся на крыльцо и зашел внутрь. Дом, вероятно, раньше был чем-то вроде придорожной гостиницы. Весь его первый этаж занимал просторный холл с мягкими, слегка потрепанными диванчиками и креслами. Прихожей как таковой не было – сразу же справа от входа находилась небольшая гардеробная с рядами вешалок и узкими пеналами для одежды вдоль стен. Слева – барная стойка. Только не из бочек составленная, как в «Тавэрне», а из натурального дерева, с длинной гладкой столешницей, по которой бармены в старых фильмах так лихо катали стаканы с напитками. Дед сидел здесь же, у стойки, на высоком стуле с длинными металлическими ножками, и попивал какую-то бурую тягучую жидкость из низенького бокала. Приглашающе кивнул на стул напротив, и Добрынин, поправив «винторез» на спине, взгромоздился на него.
– Ну и куда вас несет, к черту на рога? – скрипуче осведомился хозяин. – Что вам в этой глуши понадобилось? На моей памяти в ту сторону всего раза три караваны проходили. И обратно не вернулся никто…
– Дела, дед, важные дела, – напустил туману Данил. – Давно, говоришь, тут?
– Да почитай полста лет уж бессменно кукую.
– И как тебе последние двадцать лет живется-выживается?
– А чего мне… Глушь, тайга. Зверья полно развелось, без человека-то… Охочусь. Огородик, вон, развел. Запасы, опять же…
– Так ведь радиация! Какая охота? – усомнился Данил. – На мутантов?
– И эти забредают, – согласился дед. – У меня с ними разговор короткий… Дак что ж – мутанты… Змей вполне съедобен, надо только ядовитые железы удалить. Правда, мясцо жестковато – да не с нашей жизнью привередничать…
– Какой такой змей?
– Такой… Самый натуральный змей, только рядом с головой пара щупальцев торчит. На трехголового Змея Горыныча похож.
– А, горыныч… – понял Данил. – Ясно. У нас тоже водится, но пробовать его мясо никто не отваживается.
– С голодухи и не то схомячишь, – проворчал дед. – А вообще – какая уже радиация… Нет, ну попадаются еще очаги, где зашкаливает – так ведь малые они. А в остальном чисто. По нам ведь не били – кому мы тут в глуши нужны? По Ухте – да, ударили вроде бы разок, так ведь она эвона где… Только с осадками и дошло. Было тут рентген десять по местности… И что? Быстренько все и распалось. Так что и живности не сильно повредило.
– А Сыктывкар? Мы его проходили – там до сих пор локалки встречаются.
– Да, ему, говорят, больше досталось, – кивнул дед. – Дык от него до меня и того больше. Он ведь эвона где – южнее Ухты даже… Глушь тут, это и спасло.
Дверь хлопнула, и в дом вошел Хасан. Вслед за ним группами и по одному повалили бойцы.
– Э! Ну-ка – обувь снимаем и мне сдаем! – сорвался со стула дед и, распихивая бойцов, устремился в гардеробную. – Наваляете на пол, убирай потом за вами!
Раздались смешки:
– Боевой дед!
– Бойкий старикан!
– Правильно, дедуль, приучай к порядку!
– Отвыкли, понимаешь, от цивилизации…
Рядом с другом на дедов стул опустился Сашка. Поднял недопитый бокал, понюхал, поморщился:
– У него тут что, запасы алкоголя сохранились?
– Живет-то один, – пожал плечами Данил. – Кому пить?
– На втором этаже и в мансарде – номера четырехместные! – послышалось из гардеробной. – Поднимайтесь, располагайтесь. Ужин не обещаю – самому жрать нечего, но выпивка найдется.
Бойцы радостно загомонили и тут же послышался резкий голос майора:
– Никаких! По стопочке, для расслабления, не больше. Тушенку в зубы, сверху залить – и спать. Ночь скоро, а завтра подъем с рассветом!
За окном и впрямь стремительно темнело. Данил, вызвав по внутреннему каналу Ли и Шрека, поднялся в мансарду. Комнат здесь было немного, всего четыре, и сталкеры облюбовали себе крайнюю, находящуюся у самой лестницы. Комнатка была небольшая и без мебели, но в углу, один на другом, лежала стопка толстых полосатых матрасов. Много ли нужно усталым людям, чтобы отдохнуть? Спокойная обстановка, горизонтальная поверхность да крыша над головой. А всего этого в комнате было в достатке.
– Райские кущи! – с восторгом пробормотал Сашка, отволакивая верхний матрас в угол и бросаясь на него. – Век бы так жил!
Данил оттащил свой матрас в другой угол, у двери. Сказал, скидывая разгрузку и броник:
– Надоест через три дня. Безделье замучает.
– Не-е-е… Вот закончим с этим делом, вернемся – месяц из Убежища не покажусь, – подал голос Ли. – Скорей бы уж… Кажись, полгода едем, никак не приедем.
Данил, разоблачившись наконец, растянулся на матрасе. Блаженная усталость охватила все тело, и с непривычки, после раскачивающихся постоянно кунгов, показалось, что комната тоже качается, словно пытается убаюкать усталого путника.
– Для полного счастья чайку бы… – послышался Сашкин голос. – Сходил бы кто, а?..
Шрек начал нехотя подниматься.
– Лежи уж, – опередил его Счетчик. – Я схожу. Еще пожелания будут?
– Тушенки, – буркнул опустившийся на матрас Леха. – Три банки.
– Будет сделано…
Едва дверь за ним захлопнулась, как Санька вскочил, подошел к ней на цыпочках, приоткрыл, выглянул, воровато огляделся по сторонам и, тщательно ее прикрыв, уселся рядом с Данилом.
– Не верил, что весь этот поход – лажа? – вполголоса поинтересовался он у товарища.
– Опять паранойя проснулась? – улыбнулся Данил. – Не то чтобы не верил…
– Не верил, – удовлетворенно перебил его Сашка. – Тогда слушай. Я это сегодня утром вдруг понял. Сидел в окно смотрел – и вдруг как даст по башке!
– Озарение? – сочувственно, полушутя, поинтересовался Данил. – Бывает…
– Можно и так сказать, – невозмутимо ответил товарищ. – Да только эта догадка подтверждает, что не все так гладко, как майор расписывал.
– Ну, выкладывай тогда.
– Вспомни, что Хасан на собрании в «Тавэрне» говорил…
– Да он много чего сказал, – пожал плечами Данил. – Тебя что конкретно интересует?
– Помнишь, он сказал, будто отправил на главную базу гонцов с точными координатами комбината?
Данил помолчал, припоминая.
– И что?
Сашка молча глядел на него. Пауза затягивалась.
– Спутник, – бухнул вдруг из своего угла Шрек.
– Правильно, Леха, – одобрительно кивнул Сашка. – Ты иногда быстрее нашего командира соображаешь…
Данил, открывший было рот, тут же со стуком его захлопнул и замолчал, пораженный. И правда – зачем нужны были Хасану люди Убежища, если он с самого начала, едва лишь узнав о координатах комбината, мог по спутнику передать их на базу?! И вызвать подмогу – столько бойцов, сколько ему необходимо для проведения успешного штурма?!
– Не понимаю, какого рожна тогда он к нам полез? – пробормотал он.
– А я тебе о чем все это время талдычу! – разозлился Сашка.
На лестнице послышались легкие шаги возвращающегося китайца.
– Тревогу пока поднимать не станем, – быстро сказал Данил. – Стопроцентной уверенности в том, что все это обман, у нас нет, нестыковки одни. Не поверят. У всех в голове комбинат с его закромами и триумфальное возвращение домой…
Дверь открылась, и в комнату вошел Ван, нагруженный тушенкой, хлебом и чаем.
– Дан, тебя Хасан вызывает, – свалив банки Лехе на матрас, он махнул рукой в сторону лестницы.
– Что ему еще понадобилось?.. – озадачился Данил, поднимаясь. – Меня только, или всех командиров групп?
Ли пожал плечами:
– А я знаю? Только тебя просил. И сидит он там один.
Добрынин вышел в коридор, попутно доставая дозиметр, глянул на маленькие электронные часики, мерцающие в правом верхнем углу экрана. Полночь скоро, а майору поговорить приспичило… К чему бы это?
Хасан и впрямь был один. Сидел у барной стойки, поигрывая стаканом, в который до половины было налито темно-бордовой жидкости.
– Присаживайся, – кивнул он на стул напротив. – Удивлен?
Данил неопределенно дернул головой.
– Дорога наша подходит к концу до места осталось недолго, и случая спокойно поговорить может больше не предвидеться, – сказал майор. – А сказать мне есть чего. У меня к тебе предложение.
– Многообещающее начало…
– За все время нашего путешествия я успел убедиться, что полковник ваш за свои слова отвечает: сталкеры Убежища и впрямь отличные бойцы. И я хочу предложить вам службу в рядах Братства. Каждый, кто приходит к нам, получает неплохие подъемные и не знает нужды ни в чем. Братство заботится о своих людях и платит им по высшему разряду.
Данил слушал это неожиданное предложение, раскрыв рот. Заманчиво! Вступить в ряды Братства значило перестать опасаться за свое будущее, за будущее семьи, за то, что однажды дома нечего станет есть, быть уверенным в завтрашнем дне. Это означало, что семья его из ветшающего постепенно Убежища в зараженной местности переселится на базу Братства! Покой, довольствие, безопасность… Это… это было поистине королевское предложение! И в свете этого подозрения Сашки на нечистую игру со стороны Хасана становились какими-то мелкими, смешными и неуместными, словно возня в песочнице.
– Тебе же могу предложить место Урюка, – продолжал между тем майор, – место командира группы в моей бригаде. Уверен, что со временем ты и до места Семеныча дорастешь.
– Так и знал, что он не рядовой боец… – кивнул Данил.
– Не рядовой. Проф – мой зам, но упоминать об этом я не счел нужным. Мысль о вашем вступлении в Братство была у меня с самого начала, вот и поставил я в каждое отделение своего наблюдателя. Так что, считай, экзамен на профпригодность вы прошли. Добро пожаловать. Поднимешься до зама – а там, глядишь, лет через пять-семь и собственная бригада маячит. Перед Тарантулом я похлопочу. Кстати, в привилегии командира отделения входит возможность набирать тех людей, кого он считает нужным…
– Попович, Счетчик, Шрек…
– Да. Если они не будут против.
Данил усмехнулся:
– Как-то все слишком хорошо для того, чтобы быть правдой…
– Вовсе нет, – покачал головой Хасан. – Братство расширяет свое влияние, растет. И нам постоянно нужны толковые люди, свежая кровь.
– Количество мест неограниченно?
Майор усмехнулся:
– Понимаю тебя. Что ж, если ваш полковник согласится, мы сможем принять под свое крыло все Убежище. Людей эвакуируем на базу, а в вашем бомбаре устроим перевалочный пункт, форпост. Тем более, что и расположен он очень удачно, у самого вокзала. А это – дополнительный контроль торговых путей.
– С чего это ему против быть?
– Власть от него уйдет, – развел руками майор. – А некоторые люди за власть держатся. Сам подумай. Каков его возраст был на момент всей этой ядерной заварухи, – не подскажешь?
Данил задумался.
– Ну… За тридцать уже… Точно, за тридцать. Но – не сильно далеко.
Хасан удовлетворенно кивнул:
– За тридцать… Человек, сумевший стать полковником спецназа ГРУ в таком возрасте, – это очень волевой, хитрый, жесткий и изворотливый человек, обладающий звериным чутьем на опасность и мощным инстинктом самосохранения. Он знает, что хочет, и идет к власти своим путем, по чужим головам, не считаясь с потерями. «Цель оправдывает средства» – вот и весь его девиз по жизни.
– Родионыч не такой, – уверенно сказал Данил, хотя, признаться, за все годы жизни бок о бок с полковником так до конца и не сумел понять, что же это за человек. Слишком уж разным он был… – Да и потом – вы людям предложите напрямую, а не через него.
– Вот этим ты и займешься. Берем комбинат, отгружаем продовольствие, возвращаешься победителем – и собираешь людей. А я, как только развяжусь здесь с делами, – сразу к тебе. Не зря проезжу, как думаешь?
– Какие вопросы, Хасан! Людям так надоело вести кротовью жизнь, что предложение твое на ура пойдет!
– Ну и отлично. А для полковника у нас соответствующее место найдется, не сомневайся, – майор пригубил из стакана. – Местность у нас чистейшая… Озеро рядом. Пацанам летом – раздолье! Значит, договорились? – он протянул руку, и Данил от всей души ее пожал:
– Конечно! Можешь считать, что место командира отделения уже не вакантно.
– Заступишь сразу, как Тарантул утвердит.
– А утвердит?
– С моей подачи – без вопросов.
Данил откинулся на спинку стула, от избытка чувств ухватил первую попавшуюся бутыль, сорвал пробку и сделал пару глотков прямо из горла. Жуткая тошнотворная дрянь шипя и пузырясь, потекла по пищеводу, и он закашлялся.
– Крепок у деда самогон? – едко ухмыльнувшись, поинтересовался майор.
Ответить Данил не успел – на лестнице, ведущий на второй этаж, послышались шаги и показались валенки хозяина дома.
– Это кто тут мой самогон истребляет? – спускаясь, с ухмылкой поинтересовался старик. – Полон бар всякого пойла, а вас на экологически чистый продукт потянуло?
Он подошел к Добрынину и бесцеремонно выдернул бутыль у него из рук.
– Виски есть, водка, коньяк, вермут, вина всякие – а они самогон хлещут!
– Второй раз в жизни спиртное пробую, – признался Данил. – А сам-то что же все это богатство не употребляешь?
– Не забирает меня, – вздохнул дед, доставая из-под барной стойки граненый стакан и наливая в него на два пальца мутной жидкости. – А самогон – любо-дорого! Сяду вечерочком на крыльце, Лохмача рядом посажу – и сижу, попиваю, старые времена вспоминаю. Эх и пили ж мы раньше в деревеньке!..
– Свое, значит, лучше забирает? – усмехнулся Хасан.
– А то… Иной раз до того допьюсь – картинки вижу… о том, что будет.
Данил с Хасаном дружно грохнули.
– Это, дед, белая горячка! – сквозь смех выговорил майор. – Когда картинки-то, да еще о будущем…
– Смейтесь-смейтесь, – опрокинув стакан и наливая второй, уже полнее, сердито отозвался дед. – У меня это не в первый раз. Многие поначалу смеялись…
– И что – сбывается?
– Вот я тебе и говорю – многие поначалу смеялись! Ты слушай, не перебивай! – хмуро ответил старик. – А как предскажу, да как сбудется – подношения несут. У нас тут, в глуши, люди суеверные, шаманом меня считают. Бывает, что из дальних деревушек да изб идут… Ну-ка, налей…
– А мне что-нибудь предскажи, – подначил его Данил.
– До кондиции я еще не дошел, – опрокидывая стакан, ответил дед. – Налей-ка еще… Да полней, полней! Ты что – краев не видишь?
Данил вновь наполнил стакан старика, теперь уже до самого края.
– Не надоедает одному?
– А я не всегда один. Коль надоест, так я дом на палку закрываю, Лохмача беру – я без него никуда – и в тайгу. Километров тридцать отсюда, через болото, изба стоит, у меня там друг закадычный живет. Закатимся с ним в тайгу на неделю – раздолье!
– Значит, есть люди в округе?
– Как не быть? Есть… Мало, правда, осталось, – он отхлебнул мутной жидкости, закусил выуженным из-под барной стойки куском вареного мяса.
– И к северу есть? По карте если смотреть – там изб да селений много…
Старик, вновь пригубивший стакан, вдруг поперхнулся, закашлялся.
– Все карты, что у вас есть, можете в нужнике использовать, – проворчал, откашливаясь, он. – В натуре – все по-другому. Дальше – Блуждающий край. Местность и дороги часто меняются, и куда они ведут теперь, – я не знаю. Да и никто не знает. Мы с Миколой туда и не суемся с того самого раза, как две недели плутали и еле вылезли. А ведь я эти места еще в детстве все вдоль и поперек исходил. Как такое может быть? – он помолчал немного. – Если же на Непутевый туннель нарветесь, так я за вас и вообще гроша ломаного не дам…
– Что еще за туннель? – нахмурился Хасан.
– Да уж такой вот, непутевый. Сроду в наших краях никаких туннелей не водилось, – а тут объявился. Своей жизнью живет, не всякому показывается. Кто спокойно идет, обычной дорогой, а кому и через него приходится. Только редко кто проходит.
– Почему?
Старик нагнулся к ним, понижая голос до шепота:
– Молва разная ходит… Говорят – бесконечен он, как лента Мебиуса. Потому и Непутевый – ведет, но никуда не выводит. Там нет пути. И попав внутрь, человек обречен скитаться в кромешной тьме до конца своих дней…
– Куда ж деваются?
– Было б у кого поинтересоваться, – спросил бы, – ворчливо ответил старикан. – Глупые-то вопросы не задавай…
Он допил стакан и кивнул Данилу:
– Наливай…
– Шестой стакан будет… – предупредил Данил, набулькивая жидкости. – Заканчивается…
– Не учи отца… и баста, – отрезал старик, опрокидывая граняк. – Ща… ик… предскажу…
Он грохнул опустевшим стаканом о стойку, рыгнул и уставился внезапно помутневшими глазами на Добрынина.
– Готов правду-матку услышать? – грозно, дыша перегаром, спросил он, и Данил поразился тому, что, несмотря на полупьяный вид, язык его ни сколько не заплетался, а приобрел даже какую-то глубину и звучность…
– Дошел до кондиции… – пробормотал сбоку Хасан.
– И тебе скажу. Но поперва – тебе, – старик уткнул заскорузлый палец Добрынину в грудь и заговорил нараспев. – Путь твой во мрак идет, в бездну. Сзади тебя – тоже мрак и смерть. Она уже опутывает тебя, тянет к тебе щупальца свои… С головы до ног опутывает… но шанс у тебя еще есть. Есть шанс… И даже если избегнешь ты бездны – близость ее изменит тебя, сделает совсем другим человеком. И путь твой дальнейший будет мучительно труден, и не будет тебе покоя…
Он внезапно замолк, покачиваясь и глядя на сталкера в упор пьяным взором.
– Мутно, как и у всех предсказателей, – резюмировал Данил.
– Подробнее завтра будет, – туманно ответил старик. – Зайди ко мне утрясь, мож еще что за ночь приснится… Внесу ясность. Да такую – жить больше не захочешь…
– А для меня есть что-то? – поинтересовался Хасан.
Старик перевел залитые самогоном глаза на него:
– И для тебя, майор, есть. Замысел твой удастся. И повышения ты тоже дождешься. Но берегись тех, кто останется в живых! Берегись последних!.. – старик вдруг пошатнулся, теряя равновесие, ноги его подогнулись, и он тяжело повалился куда-то за барную стойку.
– Нострадамус, мать его… – усмехнулся майор, но Добрынину вдруг на долю секунды показалось, что в глазах его мелькнул страх. – Интересно вечер окончился…
Данил хмыкнул. Сам-то он скорее развеселился, слушая путанные и невнятные предсказания старика. Пьяный дед-предсказатель был скорее смешон, чем грозен или, тем более, страшен… И тот страх, что он уловил в глазах майора, был ему непонятен. Неужели попал дед, в самую точку попал?
Добрынин встал, перегнулся через стойку – старик, растопырив ноги в облезших кирзачах, валялся навзничь в пьяном обмороке.
– Поднимем?
Хасан отмахнулся, вставая со стула:
– Пусть проспится. Полбутыли самогона в одиночку выдул – тут любой свалится. Хочешь – поднимай, а я на боковою.
Данил с сомнением глянул еще раз на лежащего шамана – и пожал плечами. Возиться в одиночку не хотелось. И то правда: отдохнет – сам встанет.
На том и разошлись.
Комната уже спала. Укладываясь на матрас, Добрынин на полном серьезе подумывал разбудить товарищей и выложить им сногсшибательную новость, но, подумав, отказался от этой мысли. Если решит майор обнародовать – так пусть сам и говорит. А то скажешь вот так – а потом не получится что-то или Хасан передумает… Доказывай потом, что ты не верблюд.
С этой мыслью он и уснул.

* * *

Утро началось с сюрприза – пропал старик. Тужурка его висела на прежнем месте, на самой крайней вешалке, почти у дверей, а вот кирзачей не было. В комнате – несмятая кровать, будто и не ложился даже, по двору бегает, исходя лаем, отвязавшийся Лохмач… Создавалось впечатление, что старик, проспавшись среди ночи, поднялся и ушел куда-то в неизвестном направлении. Бойцы только руками разводили – никто ничего не слыхал и не видал, даже охрана. Впрочем, охрана могла просто не заметить – внимание-то на окружающую местность было направлено, а не внутрь охраняемого периметра.
– Дожидаться не будем, – вынес вердикт Хасан. – Так можно неделю на месте просидеть. Старик – чудило то еще, мог среди ночи и к дружку своему двинуть…
Погрузились быстро, тронулись по ясной погоде, с самого восхода солнца. Вчерашний дождь словно омыл небесный купол, и он сиял пронзительной, глубокой синевой. За ночь земля немного подсохла, да и тракт теперь состоял больше из гравия, и потому колонна сразу же двинулась с приличной скоростью.
– И все же интересно, куда старик делся? – лежа на полке, размышлял Сашка. – Одежда на месте, и собака тоже…
– А ведь он говорил, что без пса в тайгу не суется, – заметил Ли.
– Мало ли… – пожал плечами Семеныч. – Умотал и впрямь куда с утра пораньше с похмелюги…
– И людей чужих в доме оставил? – засомневался Сашка. – Так не делается…
– Он вчера фразу странную произнес, – припомнил Данил. – Прямо с крыльца, как нас с Хасаном увидал, – смерть, говорит, моя пришла…
– Испугался? – усмехнулся Кубович. – Конечно, испугался… Столько народа и все при оружии…
– Нет, испуганным он не выглядел. Да и потом себя как среди своих вел…
– Так что, думаешь, все-таки помер? А тело где?
Добрынин промолчал, не зная, что ответить на это резонное замечание.
– Странно все это, конечно, – почесав макушку, рассудил Сашка. – Я тут вот что думаю…
И началось гадание на кофейной гуще. Данил послушал-послушал – да и полез на верхнюю полку. Его этот перебор вариантов не интересовал совершенно. Что случилось – то случилось, чего уж тут гадать, из пустого в порожнее переливать. Тем более, что и глаза начали постепенно слипаться – последние сутки сну не благоприятствовали, прошедшей ночью он всего часа четыре спал, и времени этого для полноценного отдыха ему совсем не хватило. Ко всему тому кунги, шедшие по ровному отрезку тракта, мерно и уютно покачивались, и он, убаюканный этим монотонным движением, постепенно задремал.

Очнулся Добрынин в полной темноте. Первые мгновения лежал, пытаясь понять, в чем дело, – то ли проспал весь день, и караван теперь стоит на ночном привале, то ли он вообще не в кунге… Поднял руку, пытаясь нащупать хоть что-то – и пальцы наткнулись на обтянутый тканью потолок.
«Значит, все-таки в кунге, – сразу же успокоился Данил. – Почему тогда стоим?..»
Он осторожно спустился вниз и, пробравшись ощупью к своему баулу, нашарил в боковом кармашке фонарь. Включил, поводил лучом по сторонам – экипаж был в полном составе. Из тьмы выплыл лежащий на нижней полке Сашка, с верхней свешивалась мощная ручища Лехи. Посапывал на своем месте Кубович, отвернувшись к стенке, всхрапывал Ли, а Семеныч, уронив голову на сложенные руки, спал прямо за столом. Данил попытался, подсвечивая фонарем, поглядеть в окно, но попытки его успехом не увенчались – луч, отражаясь от темного стекла, падал обратно и создавалось впечатление, будто снаружи, из чернильной тьмы, светя фонариком, заглядывает еще один Данил. Отражение вдруг дернулось, пошло рябью… и гаденько улыбнулось. Добрынин заорал от ужаса и шарахнулся назад, упав прямо на Сашку. Тот забарахтался, завопил в унисон и, скатившись на пол, ошарашено уставился на товарища. Верхняя полка скрипнула, и вниз свесилась голова Шрека, вскинулся опухший со сна Профессор, повскакали с полок Кубович и Ван.
– Ты чего? – обалдело глядя на друга, осипшим голосом вопросил Санька.
– Померещилось, – с опаской глядя на окно, ответил Данил, испытывая почему-то смутное чувство дежа-вю. – Чего стоим? Привал?
Семеныч зажмурился и тряхнул головой:
– Да нет вроде… Что-то я задремал. Давно стоим?
Кубович что-то промычал, пожимая плечами и яростно растирая глаза.
– Посмотреть? – спросил у напарника Сашка, кивая на открытую нараспашку дверь кунга.
– Я сам гляну. Странно все это…
В предбаннике, глянув на шкалу дозиметра на стене, Добрынин недоверчиво усмехнулся и постучал по ней пальцем. Стрелка не дрогнула. Пожав плечами, он вернулся назад и, вытащив из кармашка свой дозиметр, выглянул наружу. Замерил – и оторопел: на экране темными окошками чернели нули.
– Ой, что-то это мне напоминает… – оглядываясь вокруг, пробормотал Данил, вновь испытывая мощнейшее чувство, будто все это уже когда-то встречалось в его жизни.
Он спрыгнул на землю – и тут его поджидала еще одна неожиданность: подошвы армейских ботинок жестко ударились в странно твердую поверхность, и Добрынин, подсветив под ноги, вновь удивленно хмыкнул. Он стоял на ровном, отличного качества асфальтовом покрытии без единой выбоины, выщерблины или скола. Справа в свете фонаря белела четкая двойная разделительная полоса, а прямо на ней, лапами кверху, лежала игрушка – серый от пыли плюшевый медведь с глазами-пуговицами и оторванным левым ухом.
В голове вдруг что-то громко щелкнуло – и сразу же все встало на свои места. И абсолютный ноль, и его же собственное лицо, живущее собственной жизнью в окне, и плюшевый медведь… Все это уже было, было несколько лет назад там, в детском садиу – и все это повторялось и теперь.
– Вот это новость… – глядя на медведя, как на бешеную собаку, пробормотал Данил. – Это как же так может быть?..
Завертел головой, оглядываясь по сторонам, – на секунду ему показалось вдруг, что вот сейчас он увидит окно, то самое, через которое когда-то пихнул сюда игрушку – однако окон поблизости не наблюдалось.
Сзади послышался шорох, и Добрынин, обернувшись, увидел всклокоченную Сашкину голову, высунувшуюся из кунга.
– Ну что? – громко прошипел напарник.
Данил молча указал пальцем на медведя.
Сашка что-то пробормотал – в голосе его отчетливо слышалось глубочайшее недоумение – спрыгнул вниз, нагнулся, поднял игрушку, и принялся разглядывать ее со всех сторон.
– Тот самый?
– Он. И ухо оторвано.
– Но… Откуда?
Данил пожал плечами.
– И снова здравствуйте, – пожимая медвежью лапу, сказал Сашка. – Башка кругом от этих загадок… А вообще я, если честно, уже привыкать начинаю. Надо с юмором относиться, иначе недолго и Наполеоном стать…
– Будь здесь, я пока осмотрюсь.
Машины стояли так, будто караван просто остановился на короткий дневной привал. Ни крови, ни пробоин, ни следов драки. Ни живых, ни мертвых… Добрынин убедился в этом, дойдя до головы колонны и заглянув в распахнутый люк БТР. Здесь была такая же пустота, как и в остальных машинах.
Возвратившись, он застал перед кунгом уже весь экипаж. Проф и Кубович, держа в руках стволы, подозрительно вглядывались в окружающую темноту.
– Ну что там? – издали, едва лишь завидев, что он возвращается, в один голос спросили Сашка и Ли. – Есть кто?
Остальные вопросительно уставились на командира, и он отрицательно помотал головой:
– Ни одной живой души.
– А что еще за история с медведем? – спросил Семеныч, демонстрируя плюшевую игрушку.
– Помнишь, я Ивашурову про детский сад рассказывал? Так вот этого самого медведя затянуло тогда в окно, – ответил Данил. – И как он сюда попал – даже мысли в голову не приходит…
– Что за напасть… – пробормотал Кубович. – Ладно. Что делать будем? Ждать?
– До утра подождем, а там посмотрим…
Шрек, стоящий рядом с Сашкой, задрав голову, сказал вдруг:
– Утра не будет…
И Данил, проследив за лучом его фонаря, увидел, что он упирается в гладкий сводчатый потолок, метрах в двадцати над их головами.
– Туннель… – пробормотал Сашка.
– Туннель, – охрипшим внезапно голосом, эхом повторил за ним Данил. – Непутевый туннель…
– Какой-какой? – удивился товарищ.
– Старик ночью говорил. Если на Непутевый туннель нарветесь – я за вашу жизнь и гроша ломаного не дам… Говорил – тут люди пропадают… И еще говорил, что туннель – это лента Мебиуса…
– Может, это не тот туннель… – усомнился Кубович, но видно было, что сам он на сказанное не надеется.
– Какой же еще? Старикан говорил, что в этом районе вообще никаких туннелей отродясь не бывало…
– Где мой ствол?.. – опасливо пробормотал вдруг Санька и, нырнув в кунг, вылез наружу уже с «калашом». – А вы чего, так и будете стоять? Если люди пропадают – значит, мутанты здесь шарятся! А если тут и медведь этот валяется – как бы нам на то самое чудо-юдо из детсада не нарваться! Стволы берите да пошли отсюда! И остальных надо искать!
– Поехали… – буркнул Шрек, забираясь в кунг.
– Ну, или поехали, – согласился с ним Сашка.
– Если заведемся, – сказал Семеныч. – Лезьте, пробуйте.
Ни «Уралы», ни «Тигр» с бэтэром, ни «шестьдесят шестые» не завелись. Двигатели мертво молчали, и даже стартеры не подавал признаков жизни.
– Вот еще везуха… – пробормотал Кубович, выбираясь из кабины и прыгая вниз. Пнул с досады колесо «Урала». – Пешком тащиться?
Он вдруг замолк, вполоборота повернув голову и прислушиваясь к чему-то, доносящемуся из глубины тоннеля.
– Выстрелы слышите? Очередь из пулемета!
– Я тоже вроде бы что-то такое слышал… – прислушиваясь, неуверенно пробормотал Ван.
Данил, насторожившись, прислушался. Вокруг стояла оглушительная, какая-то могильная тишина, такая, что казалось, слышен стук собственного сердца. Помотав головой, он вопросительно посмотрел на бойца. Тот пожал плечами.
– Показалось, наверное… – пнув еще раз колесо, вздохнул Сергей. – Ну что? Пёхом?
Бросив бесполезные попытки, они наскоро собрались и, подхватив рюкзаки с самым необходимым, двинулись по дороге вперед, в ту сторону, куда смотрела остановившаяся посреди туннеля колонна.
Первым шел Шрек. Фонарь у него был помощнее и бил метров на сто, освещая однообразную двойную разделительную полосу, тянущуюся без единого разрыва, серый асфальт и иногда, когда луч поднимался, – гладкие бетонные своды туннеля над головой. Следом двигался Счетчик, держа наготове винтовку, а за китайцем шли Кубович и Профессор. Сашка топал предпоследним и Данил, замыкающий колонну, видел, как товарищ нервно перебирает пальцами по цевью автомата, висящего на плече, – он заметно нервничал. Да и сам Добрынин то и дело оглядывался назад – воспоминания о приключениях в детском саду проступали из глубин памяти все явственнее, и он уже даже внутренне был готов, что весь тот кошмар повторится и сейчас. К тому же, едва лишь сталкеры отошли от замершего каравана, его стало преследовать ощущение упершегося между лопаток взгляда. И он, отгоняя встающую то и дело перед внутренним взором мерзкую ухмылку своего двойника в окне, пытался понять, кажется ли ему это или сзади и в самом деле кто-то есть?..
– А что он еще говорил, старик-то? – первым разбил мертвую тишину Сашка.
– Сказал – редко кто отсюда выходит. Будто бы туннель – это лента Мебиуса. И Непутевый он потому, что пути здесь нет…
Сашка помолчал некоторое время, обдумывая что-то.
– Как думаешь – правда?
Данил пожал плечами:
– А кто знает?.. Увидим…
Он вновь оглянулся, подсветив фонариком, – ощущение взгляда в спину стало вдруг пугающе реальным, будто взгляд этот обрел материальное воплощение. Луч, однако же, уперся все в ту же плотную, чернильную тьму.
– Ничего не ощущаете? – спросил он. – Будто наблюдает кто… Гадостное какое-то чувство.
– Да я не знаю, как ты там последним идешь, – отозвался тут же друг. – Нервы у тебя стальные, что ли?.. Меня только то и спасает, что шаги твои сзади слышу. Как от колонны отошли – так затылок и сверлит, – он поежился. – Леха, ты там как впереди?
Шрек буркнул что-то обнадеживающее, показывая, что уж его-то такой ерундой, как взгляд в спину, не испугать.
– Опять мы в какую-то аномалию вляпались, – тоскливо протянул Санька. – Везет нам на них…
Ему никто не ответил, и он, поворчав еще немного для порядка, затих.
Теперь в тишине туннеля раздавался только стук каблуков по асфальтовому покрытию, шуршание комбинезонов да изредка лязг металлических частей снаряжения. Фонари светили только вперед, оставляя стены во тьме, и Данилу с некоторого времени – опять это проклятое чувство, как и тогда, в подвале детсада! – начало казаться, что на самом деле они шагают на одном месте, а навстречу, словно лента транспортера, движется одна лишь дорога с белой полосой посредине. Когда это началось, он не помнил, – время в здесь словно замерло на одном месте, не давая точного представления, сколько они уже шагают – но чувство это постепенно становилось все сильнее и сильнее, пока, наконец, не нахлынуло скачком, пугая до ужаса своей правдоподобностью. Чтобы избавиться от наваждения, сталкер резко перевел луч на стену справа… и мог бы поклясться, что она в то же мгновение дернулась и побежала назад с той же скоростью, что и дорога! Данил, мгновенно вспотев от страха, сморгнул, протер глаза и уперся в стену напряженным взглядом.
«Да нет… показалось…» – он облегченно вздохнул, и ледяной комок в груди начал постепенно растворяться.
– Привидится же…
– Что такое? – тут же отозвался Семеныч.
– Показалось, будто мы идем, а вперед не движемся, – натужно усмехнулся Данил, но даже сам он расслышал в своем голосе нотки страха.
Профессор помолчал немного и ответил:
– А я шаги какие-то минут десять уже слышу. То впереди, то позади… То вообще слева откуда-то раздаются, а ведь там стена… Вот! Слышите?!
Данил прислушался, стараясь ступать тише, но ничего особенного не услыхал. Зато увидел вдруг, как впереди, вдалеке, сквозь окружающую тьму блеснул огонек и послышался невнятный говор, будто переговаривались несколько человек. Видимо, это услышал не он один. Шрек тут же дернул фонариком вперед, но чернильная тьма внезапно уплотнилась, словно втягивая в себя свет, и луч бессильно растворился в нескольких шагах впереди. Сталкеры остановились, напряженно всматриваясь и шаря стволами по сторонам. Данил видел, как подрагивает рука стоящего перед ним Сашки, да и остальным тоже было не по себе – Семеныч, обычно спокойный, сейчас как-то неловко и суетливо вертел головой во все стороны, а Кубович что-то шептал, и когда Добрынин прислушался, то явственно различил слова молитвы.
Говор вдали повторился и вроде бы даже послышались отдельные слова…
– Про туннель говорят, – подтвердил Кубович. – Тоже непутевым его назвали. Я точно услыхал. Может – наши?
– А где они раньше были? Нас бросили и ушли? Шрек, шумни.
Леха поднял ствол пулемета вверх и саданул короткой очередью в потолок. Голоса тут же утихли и послышались размеренные, неторопливо удаляющиеся шаги.
– Бегом! – скомандовал Данил, и Шрек со скоростью торпеды тут же сорвался с места.
– Стойте! Эй! Стойте! – заорал на бегу Сашка, но звук тут же потонул в окружающей тьме, как в вате.
Бежали они минут десять, но нагнать никого так и не смогли. Создавалось впечатление, что те, кого они преследовали, свернули в какой-то боковой переход, незамеченный в спешке сталкерами. Поняв бесполезность дальнейшей погони, Данил вновь велел перейти на шаг. И тут же фонарь Лехи, который по-прежнему двигался впереди, выхватил из тьмы стоящую на правой полосе цистерну. А за ней виднелся угол ураловского кунга с намалеванной на нем белой краской цифрой «7». 
– Караван! – вырвалось у Лехи. – Наш!
Он шагнул было вперед, но Данил, сделав два гигантских скачка, цапнул его за рюкзак.
– На месте! – яростно прошипел он, настороженно глядя на возникшую перед ними невесть каким образом колонну. – Сидеть всем! Рассредоточиться! Держать периметр!
– Мы строили, строили – и наконец построили… – послышалось сзади растерянное бормотание Счетчика.
Шрек, сообразив, что проштрафился, стоял уже на одном колене, уперев ствол пулемета в сторону застывшего каравана. Из-за его плеча выглядывал хлопающий глазами китаец. Сашка держал тыл, а Кубович с Профессором усиленно секли по сторонам. Данил огляделся, убеждаясь, что вверенное ему подразделение расположилось грамотно, и встретился глазами с Семенычем.
«Как?» – указав глазами на караван, знаками спросил тот.
Данил в ответ пожал плечами.
«Вы – на месте», – так же жестами ответил он. Ткнул вилкой пальцев себе в глаза, указал в сторону каравана – «глядите в оба».
Семеныч кивнул.
Данил, осторожно стянув со спины винтовку, двинулся вперед, обходя колонну по дуге. С каждым шагом он все больше и больше убеждался, что караван этот, без сомнения, их. Что стоили хотя бы цифры, обозначающие номера кунгов, или знакомые очертания бэтэра и КШМ, стоящих в голове. А заглянув в кунг с единицей, он и вовсе утратил последние надежды на то, что это какое-то дикое, невозможное сходство и не более того – на полу возле выхода лежали распотрошенные баулы. Их баулы. И лежали они именно так, как сталкеры оставили их примерно с час назад. И здесь же валялся брошенный за ненадобностью плюшевый медведь.
Растерянно почесывая затылок, Данил вернулся назад.
– Ну и как это понимать? – встретил его вопросом в лоб Семеныч.
Добрынин развел руками.
– Разве только тем, что мы по кольцу идем, – пробормотал он.
– Мы б уклон в сторону почувствовали, – возразил Ли. – А тут, глянь, – полоса прямая, как стрела.
– Могли и не почувствовать. Из мрака выходит и во мрак возвращается, – возразил ему Профессор. – Никакой перспективы… Проверить надо.
– Как же проверишь?
Вместо ответа Профессор стащил со спины рюкзак, порылся внутри, вытащил две большие бобины с толстой нитью и продемонстрировал своим спутникам:
– Вот. Специально захватил. В одной бобине – шесть тысяч метров. В двух, соответственно, двенадцать километров. Дальше излагать?
Данил одобрительно кивнул. Если тоннель и впрямь изгибается и делает петлю, то нить рано или поздно соприкоснется с одной из стен тоннеля, и это и станет сигналом, что отряд идет по кругу. Если же нет… он даже не знал, что и думать в этом случае… Впрочем, он все явственнее понимал, что место это имеет много общего с детским садом, и ожидать тут можно чего угодно.
– Все на второй заход пойдем или кто-то останется? – спросил он.
– Все, – ответил Семеныч, продевая руки в лямки рюкзака. – Делиться не будем. Шли мы не так долго, часа полтора, так что одной бобины должно хватить – если тоннель уходит в сторону, мы это по положению нити заметим гораздо раньше, чем вернемся к каравану.
– И что тогда? – заинтересованно спросил Счетчик.
Профессор пожал плечами:
– Тогда будем стены осматривать – как-то же мы сюда попали… Найдем выход – вернемся за вещами.

Уходя от колонны, Данил снова испытывал легкое чувство дежа-вю. Все было в точности, как и в первый раз, – так же убегала назад разделительная полоса, так же кто-то настойчиво смотрел ему в спину, и даже двигались они снова в том же порядке. И лишь только нить, с легким шелестом уходящая с бобины, которую держал шагающий впереди Профессор, свидетельствовала, что все это не бред воспаленного воображения, а действительно происходит наяву.
Пятна фонарей бродили по полу и стенам словно гигантские светляки. Они на короткое время разгоняли наваливающуюся со всех сторон тьму, но, едва луч уходил в сторону, как та вновь отвоевывала свои позиции. Она казалась живой, и временами Данилу казалось, что это сама тьма смотрит ему вослед, и тогда его начинало окутывать неприятное, мерзкое чувство липкого страха, постепенно заполняющего все уголки сознания.
Туннель тянулся бесконечно. Разделительная полоса, появляясь в луче фонаря из мрака и исчезая во мраке сзади, давила на психику – казалось, что путники уже тысячу лет движутся в одном направлении и обречены еще столько же брести все вперед и вперед в этом отупляющем однообразии. Тягомотина и размеренность движения притупляла ощущения, стирая чувство времени и пространства и заставляя мозг паниковать в приступах сенсорного голода.
– Я как-то в библиотеке Братства научный журнал нашел. Так вот, там статья была насчет сенсорного голода… – тут же ответил Кубович, едва лишь Добрынин обмолвился об этом чувстве.
– Что писали? – спросил Данил скорее для того, чтобы заполнить окружающую тишину чем-то еще, кроме звука шагов.
– Эксперимент проводился на орбите, в космосе. Человека в состоянии невесомости помещали в специальную капсулу, на лицо накладывали маску, закрывая глаза и рот, и так оставляли, в полной тишине. Мозг, не получая из внешнего мира никаких сигналов, через какое-то время начинал испытывать такой приступ сенсорного голода и паники, что можно было и с катушек съехать. Приступ клаустрофобии по сравнению с ним просто небольшой детский испуг, и только…
Счетчик недоверчиво фыркнул:
– Фантазии!..
– Как сказать… – пробормотал Сашка. – С часок еще так вот прошагаем – и у меня точно крыша поедет. Мы вот тоже так шли… по подвалу в детском саду. Помнишь, Дан? Километр точно отмахали, пока не выбрались. Вот сколько уже топаем?
Данил открыл было рот, чтоб назвать приблизительную цифру – и, крякнув, замолк. Мозг не давал никакой подсказки – абсолютно никакой. Сколько они уже прошли? Километр? Десять? Сто? Однообразие и отсутствие ориентиров сделали свое дело, и на вопрос о точном времени и расстоянии можно было смело пожать плечами.
– А мы по времени это выясним, – выкрутился он. – Наша средняя скорость километра четыре в час. Сейчас поглядим, сколько уже идем, – он вытащил дозиметр, и снова слегка обалдел: в правом верхнем углу окошка мерцали нули.
– У меня тоже нули, – проследив за товарищем, тоскливо усмехнулся Санька. – Такое впечатление, что здесь всегда ноль часов. Ни времени нет, ни расстояния… Только направление. Только дорога… в никуда.
– Что вы панику разводите? – послышался голос Профессора. – Дальше, чем нить закончится, все равно не уйдем. Бобина вполовину уменьшилась – три километра долой.
Слова эти – а больше спокойный и уверенный голос – разрядили начавшую было сгущаться атмосферу неуверенности и страха. Данил, поглядев еще раз на дозиметр, легонько потряс его и, пожав плечами, сунул в карман разгрузки. В самом факте обнуления времени ничего странного не было – батарейки давно не меняли и только. Ну а одновременно сели – так мало ли… Совпадение. А приступ накатывающей паники он приписал влиянию туннеля. Слишком уж странен он был – и эта тьма, и взгляд в затылок, и караван, повторно встретившийся на их пути…
– Давайте хоть говорить, что ли?.. – послышался спереди голос Счетчика. – В самом деле – тишина такая стоит, аж жуть забирает.
– Как-то не способствует туннель разговорам… – тут же откликнулся Профессор. – Мне все время только слушать хочется. На самом деле тут не так тихо, как кажется…
Он вдруг оборвал сам себя и резко остановился. Сашка, не ожидавший этого, впечатался ему в спину, но Семеныч, стоящий в своем унике, словно скала, даже не дрогнул. Он смотрел куда-то вперед, туда, куда светил дальнобойный фонарь Шрека. Данил пригляделся – и онемел… Это было что-то дикое – колонна, которую они оставили за спиной часа полтора назад, вновь находилась перед ними. И это при том, что нить, на которую возлагалось столько надежд, так и не коснулась стены…
– Лента Мебиуса… – потерянно выдохнул Профессор. Ноги его подогнулись, и он со стоном, где стоял, там и уселся на землю. – Старик был прав! Этот туннель – лента Мебиуса! Закольцованное до бесконечности пространство! Ловушка!
И Данил вдруг с потрясающей ясностью понял, что Семеныч прав – как иначе, шагая все вперед и вперед, можно постоянно натыкаться на оставленный за спиной караван? Иного варианта просто не существовало, если не считать того, что в ситуацию вмешался какой-нибудь невидимый джинн, перенося колонну машин и раз за разом оставляя ее на пути сталкеров. Похоже, это поняли и остальные бойцы – следуя примеру Профессора, они, один за другим, опускались на землю и только Счетчик еще стоял на ногах, переводя фонарь с одного на другого.
– Вот здесь подробнее, будьте добры, – послышался его недоумевающий голос. – Какая лента?
– Представь себе кольцо, склеенное из длинной полосы бумаги. Только концы полоски соединены не как обычно, а один из концов предварительно перевернут, – усталым, безразличным каким-то голосом, пояснил Семеныч. – Лента станет перекрученной, и если ты будешь двигаться по поверхности этого кольца – неважно, вперед или назад, – то рано или поздно вернешься в ту же точку, откуда вышел. Это бесконечность, и выхода из нее нет…
– Такое разве возможно? – голос Счетчика задрожал.
– А то, что ты в меня пулю чуть не всадил, увидев за окном, в то время, когда я рядом был, – это возможно? – усмехнулся Сашка. – Молчи уж…
– Что же делать?.. Так и будем плутать по этому туннелю?
– Можно боковые проходы поискать, – вяло отозвался Данил.
– К тому же, мы ведь слышали голоса! И свет видели! – поддержал его китаец. – Значит, здесь были люди! Надо их отыскать!
– А не мы ли сами это и были?.. – безнадежно махнув рукой, пробормотал Профессор.
– Как это – сами? – опешил Ван.
– А вот так. Если пространство такие шутки шутит, то, заглянув за угол, ты можешь сам с собой столкнуться…
Данила от этих слов аж передернуло – тут же вспомнилась собственная мерзко ухмыляющаяся рожа в темном окне.
– Проф, ты же ученый! – заорал Счетчик. – Ты что говоришь-то?
– Потому и говорю, что ученый. Свойства пространства-времени полностью не изучены. Можно выдвигать какие угодно гипотезы, и каждая из них имеет право на существование.
– Да это точно были люди! Я ж своими ушами слыхал! И Кубович вот…
– Мы туннель два раза прошли! Давно бы нагнали! – вмешиваясь в разговор, заорал в ответ Кубович.
– Значит – не заметили! Или они все время впереди идут! – разозлился Ван. – Ты, придурок, разве не понимаешь – надо идти, иначе мы тут навсегда останемся!
Кубович вскочил, резко вскидывая «Миними», клацнул предохранителем и прошипел, сузив глаза:
– За придурка ответишь, сука!..
– А-атставить! – Добрынин рванулся вперед и ногой подбил ствол пулемета вверх. – Совсем охренели?! Успокоились оба!
Кубович злобно зыркнул в ответ, но пулемет все же опустил.
– Ван прав. Нельзя нам тут оставаться, – уже совсем другим голосом, спокойнее, сказал Данил. Поглядел на друзей… – Забыли? Убежище за нами. И без того опаздываем, из графика выбиваемся. А ведь это последний шанс, другого у нас нет и не предвидится.
– Что делать-то будем? – понемногу успокоился и Кубович. – Есть мысли?
– Да, сидеть на одном месте нельзя. Ссориться начинаем, беситься… – Профессор поднялся, долгим взглядом посмотрел на бобину с ниткой, которую все еще держал в руке и, сплюнув, отбросил в сторону. – Так недолго и друг друга перестрелять. Будем искать боковые проходы. Добрыня – командуй.
– Двое по левой обочине, двое по правой. Сергей впереди, Леха – замыкающим, – глядя в упор на Кубовича, тут же отдал команду Добрынин. – Выполнять.
Кубович открыл было рот, но наткнувшись на этот взгляд, тут же его захлопнул и, развернувшись, не оглядываясь, потопал вперед. Решение было принято – чтоб не сидеть, поддаваясь постепенно черной панике, стучащейся в двери разума, стоило хоть чем-то занять свой мозг, безуспешно пытающийся найти выход из создавшегося положения. Идти вперед и вперед, искать боковые ответвления – это было все же лучше, чем постепенно сводящее с ума безделье.
Это был какой-то сюрреализм – группа вновь, в третий раз подряд двинулась прочь от каравана, вперед, во тьму тоннеля.
– Слышь, Проф, ты ведь кандидат технических наук, – спустя некоторое время подал голос Сашка. – Про ленту Мебиуса знаешь больше нас. Так, может быть, есть способ, как ее разорвать? Что ж нам, до скончания веков бродить?
– Как же ты ее порвешь? – ответил Семеныч. – Это ж не материя – пространство… Сквозь стены пробиваться? Чем?
– Тут не все просто, – раздался голос Кубовича. – Силой не пробьемся. Мне все больше кажется, что здесь для мозга работа… Ты кандидат, тебе и мозгами шевелить.
Семеныч печально усмехнулся, но промолчал.
– Вот ты сам подумай – каковы ее свойства? – не отставал от него Кубович.
– Слышь, Серега! Тебе свойства ее в трехмерном пространстве рассказать? Или в двумерном? – разозлился Профессор. – А ты поймешь?
Кубович буркнул что-то обиженно, но вопросов больше не задавал. Однако Данил, обернувшись назад, заметил, что Семеныч все же задумался.

Дальше отряд двигался молча. Говорить не хотелось – тоннель не способствовал пустым разговорам. Чем дальше шли сталкеры, тем все явственнее им начинало казаться, что тоннель – это какой-то невообразимо огромный живой организм. Тишина его, как верно заметил Профессор, на самом деле была лишь кажущейся. Стоило прислушаться – и становилось ясно, что он живет своей, странной и непонятной жизнью. Легкий ветерок доносил из глубин тревожные шорохи, непонятный гул и далекие глухие удары, пол время от времени часто и мелко подрагивал, словно где-то глубоко под землей работали гигантские механизмы, а своды иногда потрескивали, будто сверху на них тысячетонной тяжестью давили пласты грунта, и тогда казалось, что тоннель залегает на огромной глубине, чуть ли не в самом центре земли. От этого становилось еще страшнее, отчаянье мерзкой холодной змеей вползало в душу, и каждый думал лишь об одном – выберутся ли они когда-нибудь наверх или же обречены вечно скитаться по этой однообразной, закольцованной кишке?
Сколько так прошло? Может быть, час, а может быть, десять… Данил уже давно потерял счет времени. Усталость почему-то не чувствовалась, и нельзя было понять, сколько они шагают. Вероятно, виной всему было это отупение, вгоняющее в некое подобие транса, заставляющее механически двигать руками и ногами. Голова была пуста, мысли текли вяло и рыхло, ворочались тяжело, словно большая рыба, выброшенная на берег. Думать не хотелось совершенно, хотелось пустить все на самотек, понадеявшись на авось, а там – куда кривая вывезет…
И все же настал момент, когда этому тупому, однообразному движению пришел конец. Желтое пятно от фонаря Кубовича вдруг, упершись вперед, замерло на одном месте, и Данил, посмотрев туда, остановился от неожиданности. Из тьмы, метрах в семидесяти, проступил зеленый угол пассажирского вагона…
– Хоть что-то новенькое, – облегченно пробормотал Кубович, глядя на вагон.
– Я б на твоем месте не стал радоваться, – ответил ему Профессор, озираясь по сторонам. – Что-то изменилось… Не чувствуете?
Встревоженные его словами сталкеры замерли – каждый прислушивался к своим ощущениям, стараясь понять, что же имеет в виду Семеныч. Все оставалось по прежнему – тишина, темнота… Ничего нового не уловил и Данил. Разве только немного ослабло ощущение упершегося в спину взгляда, и только.
– Давайте-ка вперед помаленьку, – отдал он команду, и отряд осторожно двинулся вдоль состава. – Внимание на вагон – удобное место для засады.
Подсвечивая фонарями, сталкеры прошли достаточно для того, чтобы понять, что вагон был не единственным. Следом за ним открывался второй, дальше – третий… Это был целый пассажирский состав, неизвестно каким образом попавший сюда и стоящий теперь посреди черного асфальтового полотна. И – он был очень странным… Данил некоторое время не мог сообразить, что ж не так с этим поездом, и только когда отряд миновал несколько вагонов, понял, наконец, в чем дело. Вагоны были какими-то оплывшими, словно вылепленными из пластилина, и чем дальше двигался отряд, тем очевиднее это становилось. Перед людьми проплывали искривленные линии окон, овалы колес, смазанные разводы и каплевидные потеки металла на стенах вагонов… Будто бы кто-то огромный, вылепив этот поезд, поднес к нему огонь, и четкие линии медленно потекли, превращаюсь в дикую мешанину цветов. Данил осторожно подошел к одному из вагонов, ухватился за край окна и, подтянувшись, заглянул внутрь… это было по-настоящему жутко, жутко до дрожи! Взгляд его ухватил гротескные картины оплавленных и слепленных друг с другом людей: из затылка молодой женщины, застывшей на боковой полке спиной к окну, мертвыми глазами смотрел старик; чуть дальше парень и девушка, слепленные головами, как сиамские близнецы; еще дальше – два подростка, словно утонувшие в размякшем дереве сидушек до середины груди… И – тишина, ни звука вокруг. Царство мертвых…
Одного-единственного взгляда хватило – он заорал и как ошпаренный отскочил от окна. Мозг, пораженный открывшейся ему картиной, словно впал в ступор, отказываясь служить и балансируя на грани безумия. Данил попятился на негнущихся ногах, споткнулся и, опрокинувшись назад, врезался затылком в асфальт.
Реакция на его вопль последовала мгновенно – сталкеры тут же рассредоточились, шаря фонарями по окнам вагонов и готовясь принять врага всеми имеющимися в наличии стволами. Однако в туннеле по-прежнему стояло безмолвие.
– Что там? – приглушенным голосом спросил Сашка, не отрывая взгляда от поезда, и Данил отчетливо услыхал, как клацнули его зубы. – Что ты увидел?
– Разгул сиамских близнецов, – держась за затылок, Данил заставил себя поднялся.
– Чего-о-о? – протянул Сашка.
Остальные тоже вопросительно уставились на командира.
– Там люди… Но только они… словно сплавлены друг с другом. Словами не опишешь. Можете глянуть, а меня больше не тянет… – Добрынин вытер вспотевшие ладони о комбез, и тут взгляд его упал на белую табличку с конечными пунктами следования состава, прикрепленную посредине вагона.
Она была под стать составу – такая же потекшая, искривленная и размазанная, и такими же были буквы на ней, но Данил все-таки смог прочесть написанное: «Москва – Челябинск». Горло внезапно пересохло, и он, судорожно сглотнув, просипел:
– Это тот самый поезд, который мы в тумане встретили. Табличку видите?
Повисло гробовое молчание.
– Уверен? – спросил, наконец, Профессор, внимательно разглядывая надпись.
– Я успел тогда прочитать.
– Пошли-ка отсюда побыстрей, – пробормотал Санька, перехватывая автомат поудобнее.
Беспрестанно оглядываясь на поезд, отряд поспешил дальше. Вагоны тянулись недолго – спустя несколько минут из тьмы вынырнул и остался позади локомотив, и тогда каждый вздохнул спокойнее – вид потекшего, словно пластилин, состава здорово давил на психику. И снова потянулся проклятый тоннель – шаг за шагом, метр за метром.
– А вы заметили?.. С тех пор, как мы от каравана в последний раз отошли – гораздо больше времени прошло, чем в первый раз. А колонны все нет… – спустя некоторое время подал голос Ван. – Туннель удлинился?
Семеныч вдруг прокашлял что-то невнятное, обернулся и уставился на своего командира.
– Все верно! Я, кажется, понял в чем дело… – пробормотал он. – Это, конечно, дичайшая гипотеза – но как иначе подходить ко всему, что тут творится?..
– Ну?! Говори, давай, не томи! – взвыл Кубович, подгоняя умолкнувшего товарища.
– Гипотеза безумная, но уж какая есть… – повторил Профессор, словно оправдываясь. – Если взять за аксиому, что туннель закольцован в ленту, то переход через «ноль» – наш караван, точку, откуда мы вышли – удлинит ее! Именно это мы сейчас и наблюдаем!
– Это как же – удлинит? – удивился Сашка. – Как вообще закольцованная в круг лента может удлиниться?..
– Это одно из свойств ленты Мебиуса, – пояснил Семеныч. – Если ее разрезать на две равные части по всей длине, то она не распадется, как обычная лента, а удлинится ровно в два раза, но станет еще более закрученной. Вот и получается, образно говоря, что мы, пройдя через «ноль», словно разрезали ее, удлиняя.
– Ты хочешь сказать, что все, что можно сделать с бумажной лентой, здесь проецируется на реальность аналогичным образом? – задумчиво пробормотал Данил.
– Примерно так, – Семеныч развел руками. – Говорю же – безумная гипотеза, но ничего больше в голову не лезет…
– Все это хорошо, конечно, но что это дает нам в реальности? – спросил Сашка. – Туннель просто удлинился, и все… Выхода по-прежнему нет!
– Зато мы знаем, в каком направлении двигаться! – воодушевленно ответил ему Профессор. – Переходы через «ноль» – вот ответ! Каждый раз, проходя мимо каравана, мы будем удлинять это пространство.
– Так это ж можно и до бесконечности здесь бродить, – проворчал Сашка. – Не понимаю я твоей радости, Проф…
– Теоретически – да. Однако с каждым разом туннель будет становится все более закрученным и удлиненным, и после третьего перехода завьется в узел трилистника. В трехмерном евклидовом пространстве это означает, что мы получим некий узел, в котором будут сходиться несколько пространств одновременно. Может быть, именно через этот узел у нас и получится выбраться…
– Вы что-то там про закрученности говорили? – оборвал его вдруг шагающий впереди Кубович. – Так вот вам еще одна. Уж куда крученей… Любуйтесь! – и он ткнул фонарем прямо перед собой.
Сначала Добрынин не понял, что он имел в виду. Впереди, растянувшись на всю ширину дорожного полотна, зиял огромный провал. И вроде бы ничего странного – яма как яма – но приглядевшись, он заметил, что край ее слишком уж ровный, будто срезан гигантским ножом. Сделав несколько шагов и остановившись на самом краю, он посветил вперед, пытаясь выяснить длину провалившегося участка, но вместо этого обнаружил, что луч фонаря упирается в шершавую каменную стену метрах в двадцати впереди. Вверху она, плавно изгибаясь, переходила в потолок, а внизу терялась в непроглядной тьме. Добрынин перевел луч фонаря себе под ноги и оторопел – дорожная разметка, так же изгибаясь, ныряла за край и тянулась уже по стенке уходящей вниз шахты.
– Дорога в ад… – пробормотал стоящий рядом и заглядывающий за край Сашка.
– Я бы сказал – целая трасса, – ответил ему Кубович.
– А как иначе вместить поток грешников после Удара? – печально усмехнулся Семеныч. – Ладно… Шутки шутками, а спускаться надо. Веревка есть?
– Я захватил, – отозвался Сашка, стаскивая со спины рюкзак. – Правда, метров сорок всего…
– И у меня есть, – подал голос Ван. – Еще тридцать. Свяжем.
Связали. После недолгого обсуждения спускать вниз решили китайца, как самого тощего и легковесного. Если полезет кто-то типа Добрынина или Кубовича – веревке и оборваться недолго. Да и назад поднять китайца при случае можно гораздо быстрее, рывком – а ведь нельзя было исключать и такой вариант…
Обвязавшись поперек груди, Счетчик встал перед пропастью и посветил вниз. Данил ясно слышал, как он сглотнул, – спускаться в неизведанную тьму ему не хотелось. Оглянулся на сталкеров, всей кучей уцепившихся за веревку и виновато улыбнулся:
– Вы смотрите, держите крепче. Шрек, особенно на тебя надеюсь. Если закричу – тут же выдергивайте!
– Сделаю, – пробасил Леха.
– Знаем, знаем, – успокоил китайца Семеныч. – Лезь давай.
Счетчик ухватился за веревку и ступил за край. Шаг, еще шаг по отвесной стене – и вот он уже скрылся за краем полностью. Веревка натянулась – и тут же рывком ослабла, а из ямы послышался полный недоумения и ужаса крик.
– Тяни! – взревел басом Шрек, и сталкеры в едином порыве дружно рванули веревку на себя.
Ли рыбкой вылетел из ямы и, шлепнувшись на землю, так и остался лежать, разевая в недоумении рот и пуча глаза. Данил осторожно подошел к краю пропасти и посветил вниз фонарем, силясь разглядеть, что же так удивило и напугало Счетчика.
Пусто, темно, тихо…
– Ты чего орешь? – недовольно спросил он оглянувшись. – Там же нет ничего.
Китайца уже подняли и даже успели отряхнуть, а он все еще не мог прийти в себя. Все так же вертел головой и ошарашено глядел по сторонам.
– Там… не яма, – наконец через силу выдавил он. – Там тот же туннель. Я спустился на пару шагов – и меня сразу как дернет книзу…
– Вглубь поволокло? – уточнил Семеныч.
– Нет… Вниз, к земле. То есть – к стенке, к асфальту… Смотрите, – Счетчик отвязал веревку, подошел к провалу и без колебаний шагнул в пропасть.
Данил – а за ним и Семеныч со Шреком – заорали в голос и рванулись вперед. Упали у самого края, заглядывая – парой метров ниже, на стене ямы, как ни в чем не бывало, стоял Счетчик и, улыбаясь, глядел на них.
– Вектор притяжения меняется… – донеслось справа бормотание Профессора.
Он осторожно, распластавшись по земле и уцепившись за Шрека, перебрался через край и встал на ноги рядом с китайцем.
– Ни хрена себе тут дела творятся…
Огляделся по сторонам, посмотрел на лежащих у края ямы сталкеров и приглашающе махнул рукой:
– Перебирайтесь. После перехода голова немного кружится – и только.
Следующим полез Сашка. Вцепившись обеими руками в друга, он перебрался через невидимый рубеж, и Данил даже уловил момент, когда сила тяжести дернула тело напарника вниз. Сашка распластался на асфальте и, оглядевшись, осторожно поднялся на ноги. Колупнул носком «берца» асфальт, подпрыгнул пару раз и покачал головой:
– Чудны дела Твои, Господи… Давай сюда, Дан.
Данил осторожно перебрался через край. На мгновение и впрямь закружилась голова, и с перебоем стукнуло сердце, как бывает, когда неожиданно провалишься в яму или упадешь с высоты спиной вперед – но и только. По эту сторону был все тот же асфальт, но только эта плоскость теперь воспринималась как горизонтальная. Удивленно хмыкнув, он поднялся.
– А ведь второй переход через «ноль» мы уже сделали, – сказал вдруг Кубович. – Получается, теперь надо вот-вот третий ждать, а там уже и по сторонам смотреть повнимательнее?..
– Ну… Если гипотеза верна, – получается так, – развел руками Профессор.
– Я, кажется, уже сейчас что-то вижу, – сказал вдруг Счетчик, указывая куда-то в глубину тоннеля. – Вон, посмотрите… Домик что ли?.. Леха, подсвети.
Луч дальнобойного фонаря сместился – и в его свете сталкеры увидели странную хибару. Данилу сначала показалось, что это просто гора непонятной и ни к чему не годной дряни, и лишь потом, когда сталкеры подошли поближе, он понял, что эта куча и впрямь претендует на звание человеческого жилища. К ней неприменимо было даже слово «построена» – лачуга была именно что сооружена, слеплена из самого разномастного хлама. Две стены сложены из коробок и ящиков, третья – из двух автомобильных ураловских капотов, крыша – рифленые железные листы, а вместо дверного проема в торцевую часть было врезано большое ураловское же колесо. Территория вокруг хижины была усеяна самым разнообразным хламом, который скапливается, если место не убиралось в течение очень долгого времени. Это были именно что бытовые отходы – пакеты с засохшей или заплесневевшей едой, пустые банки из-под консервов, пара драных носков, гильзы, пластиковые бутылки разного размера и конфигурации, скомканная бумага и прочий тому подобный мусор.
И среди всего этого великолепия внимание Данила вдруг привлек длинный, в рост человека, предмет, похожий на развернутый костюм ОЗК, валяющийся почти у самого входа. Профессор, тоже заметивший эту странную вещь, шагнул вперед – и вдруг запнулся… Выругался трехэтажно, голосом, полным безмерного удивления – и, подцепив ногой, перевернул с сухим шелестом. И в этом отвратительном до тошноты бурдюке, в этой пустой, вялой кожистой оболочке, в сплющенном, сдувшемся, словно шарик, седом плешивом черепе с пустыми провалами глазниц и раскрытым в безмолвном крике ртом, Данил вдруг с оторопью узнал… останки Нибумова. Он лежал – и прижимал к груди грубое подобие куклы, скрученное из целлофана и обмотанное веревками…
Рядом, подтверждая, что он не ошибся, длинно и заковыристо выругался Сашка, что-то удивленно промычал Счетчик, озадаченно крякнул Шрек… Профессор, переводя взгляд с одного на другого, вопросительно уставился на них.
– Вообще-то этого следовало ожидать… – пристально вглядываясь в то, что когда-то было Хребтом, после недолгой паузы сказал Добрынин. – Уже даже медведь об этом свидетельствовал…
– Я не понял реакцию… Знакомый ваш, что ли? – спросил Кубович.
– Тот самый Хребет.
Серега присвистнул:
– Ни хрена себе! Вот оно как поворачивается…
Семеныч вдруг приподнял ничего не весящие останки носком берца, отодвигая их в сторону нагнулся – и подобрал с пола небольшую серебристую коробочку в которой Данил немедленно узнал диктофон Нибумова, купленный им как-то по случаю у проходящего каравана. Подбросил его в ладони – и оглядел стоящих вокруг него сталкеров.
– Ну что… как думаете – есть тут что-нибудь интересное?
И Данил при виде этой плоской металлической коробочки вдруг почувствовал, как его охватывает страшное любопытство, приправленное предвкушением жутковатой тайны… Человек просто исчез – исчез на целых шесть лет! Так же могли исчезнуть и они с Сашкой. Но им повезло, а Хребту – нет. И теперь вдруг оказывается, что возможность узнать, где он был и что он видел, – вот она, прямо перед ним! Да за информацию с этого диктофона можно полжизни отдать!
– Давай, давай, включай! – чуть ли не простонал рядом Санька, испытывая, похоже, те же самые чувства.
– Главное – остался бы заряд, – пробормотал Счетчик. – Судя по всему, он здесь долго пролежал…
– Ну, я бы не был так категоричен, – отозвался Профессор. – Ты глянь – товарищ явно не своей смертью помер, помогли ему. Словно изнутри выели, а оболочку не тронули. Вот потому-то и видок у него такой, будто у мумии тысячелетней. А на самом деле – кто знает?..
– Да ты включай, включай! – поторопил его Кубович. – Может, и узнаем, что да как?..
Семеныч нажал на кнопку, и Данил увидел, как на лицевой панели диктофона загорелся маленький красный светодиод.
– Есть!
– Заряда очень мало – пять процентов показывает, – нажимая какие-то кнопочки, озабоченно пробормотал Семеныч. – И календарь сбит. Сегодня, оказывается, тридцатое октября 2027 года. Почти на шесть лет отстал. А записей тут – куча. Не успеем прослушать.
– Что там вообще есть? – заглядывая через его плечо на экран, спросил Кубович.
– Один большой файл и несколько мелких.
– Давай большой, – посоветовал Сашка.
– Большой – так большой, – пробормотал Семеныч. – Все, тихо. Слушаем… – и он нажал кнопочку.
Запись шла ни одним целым монологом, а постоянно прерывалась, но каждый раз, когда диктофон включали вновь, говорящий обязательно указывал дату записи и время. Иногда это были лишь секундные отрывки, словно человек куда-то торопился, иногда голос звучал по несколько минут. Иногда пробелы между записями составляли час или около того, а иногда – неделю или даже две. Но – это было самая удивительная история, что когда-либо слышал Данил. И он, несмотря на прошедшие годы, сразу же узнал этот ироничный, слегка насмешливый голос. Сомнений больше не было – это и впрямь говорил Хребет.

«Одиннадцатое июня две тысячи двадцать седьмого года. Двадцать один час три минуты. 
Все, я внутри. Проводили до самой калитки, но дальше уписались, –  Хребет тихонько захихикал. – Навели пацаны шороху… Байку рассказали – ими поверили. Ладно, поглядим, что тут да как… Пылищи, конечно – о-го-го! Ковром! А вот следов вообще нет, хотя должны бы остаться. Получается – пацанята и сами тут не были? Побоялись в дом с приведениями входить, напридумывали…  – он вновь хихикнул. – Гро-о-о-зные сталкеры…» 

«Двадцать один час двадцать девять минут. 
Осмотрелся в холле. Хм… В принципе – все, как и говорили,  – голос Хребта был слегка, самую малость, растерян. – Четыре двери, пятая – аркой. Одна закрыта наглухо. Радиации – ноль! Интересный феномен! И вода в фонтанчике есть, хотя откуда течет – не ясно. Так что же получается – все ж заходили они сюда? Но… как же пыль?.. Ковром лежит, нетронута… Правда – в окнах ничего такого сверхъестественного. Пыльные грязные окошки.» 

«Двадцать один час тридцать девять минут. 
Видел во дворе наркологии выродка… »

«Двадцать два часа тридцать минут. 
Обошел первый этаж. В окнах и впрямь темно – но так и время уже позднее. Пусто, тихо. На втором этаже, кстати, тоже тишина. Собственно, я и не сомневался. С фонарем плохо, лучше осмотрюсь завтра…» 

«Двадцать два часа пятьдесят семь минут. 
Обосновался в раздевалке на первом этаже. Переночую, осмотрюсь немного – и назад. Лютый ждет. С патронами. Да и пацанов надо по носу щелкнуть. От горшка два вершка, а строят из себя…» 

«Двенадцатое июня. Девятнадцать часов двадцать семь минут. 
Не понимаю, что творится!  – голос Нибумова дрожал, и в нем явственно слышались панические нотки. – Ночь прошла спокойно, спал, как убитый. Утром проснулся, поел. Оделся, пошел к выходу… шел минут пять – бесполезно! До двери – четыре метра, а я словно на месте стою! Попытался выбраться через окна – во всех, кроме окна гардеробной – серая муть, хотя времени уже часов семь утра! В окне гардеробной – все тот же выродок в наркологии! Пробовал разбить – тянется! На второй этаж тоже подняться не смог! Все, как они и говорили…» 

«Тринадцатое июня. Двадцать два часа три минуты. 
Хода нет,  – теперь, сутки спустя, Хребет говорил это совершенно спокойно, констатируя факт. – Весь день провел на первом этаже. Еще раз тщательно осмотрел все окна. Ручки есть – но не одно не открывается. Бился над каждым, наверное, по полчаса – бесполезно. Разбить – не поддаются: либо тянутся, либо твердые. Жидких окон пока не видел, но уже сейчас нет сомнений, что ребята не врали… На второй этаж так и не попал – та же история, что и с выходом. Словно бесконечный эскалатор навстречу. Я, конечно, человек упертый… Шел наверх часа два – остался там же, где и стоял. У подножья. Что-то это мне напоминает из прошлой жизни…» 

Здесь Данил, слушая запись, грустно усмехнулся. Нибумов всегда и все воспринимал критично. Иногда это бесило – но он, видимо, был настоящим ученым и на веру не принимал ничего, пока не удостоверялся в этом сам. Но – ладно бы, не верил молча, вежливо. Так нет – обязательно стебаться начнет… Что ж… вот и поплатился за свое ослиное упрямство…

«Семнадцатое июня. Шестнадцать часов четырнадцать минут. 
Свойства пространства времени не изучены. Чем больше ответов – тем больше вопросов. Голова кругом… О, если бы мне сюда мои лабораторные приборы!  – голос Хребта был полон отчаяния. – Та дверь, что по рассказам пацанов вела из холла на чердак, – теперь ведет на второй этаж! Вошел в нее, хотел вернуться обратно – но через нее же попал на чердак! Как это может быть – просто не укладывается!..» 

«Девятнадцатое июня. Двадцать один час пятьдесят семь минут. 
С самого утра бродил по подвалу. Кретин! Думал, что поступил умнее пацанов – привязал к перилам веревку, чтобы без помех выбраться по ней назад,  – Хребет захихикал безумным смехом. – Этот день стоил мне пряди седых волос… Идиот… Там все то же – тьма! Пошел вперед – исчез свет в дверном проеме. Испугался… Развернулся, пошел по веревке назад… Прошел метров триста – впустую! Веревка тянется, и нет ей конца и края! Развернулся, опять пошел вперед… потом побежал… не помню… кажется я все время бежал… Потерял веревку… Паника, черная паника! Застилает разум, стучит по мозгам! Тьма лезет прямо на свет фонаря, вяжет его, как живая!.. Никак не отойду от этого кошмара… Вышел я только к вечеру и вышел не на второй этаж, как пацаны, а в ту же дверь, куда и вошел… Пространство закольцовано!.» 

«Двадцать третье июня. Шестнадцать часов тридцать одна минута. 
Голова пухнет от мыслей! Я не могу систематизировать свои наблюдения! Все, что вижу,  – пишу в тетрадь или на диктофон,  – но этого мало, катастрофически мало! Мозг не в состоянии осмыслить все сразу и провести аналогии, параллели! Мне сюда хотя бы простейший ноутбук!..» 

«Двадцать пятое июня. Ноль часов три минуты. 
Хорошо, что у меня есть диктофон и запасные батарейки. Без него, чую – заплутал бы во времени. Такое чувство, что я здесь уже годы, хотя цифры на табло упрямо это отрицают…» 

«Двадцать девятое июня. Семь часов три минуты. 
Запасы консервов и воды тают на глазах. Знал бы – взял гораздо больше! Но вода в фонтане абсолютно нормальна, пробовал. Хоть от жажды не подохну…» 

«Второе юля. Ноль часов ноль минут. 
Время здесь воспринимается совсем по-другому. Не удивлюсь, если это так и по времени Убежища я торчу здесь уже лет десять!.. И, думается, что здесь оно может течь не только вперед, но и назад…» 

«Ноль часов семь минут. 
Но стекла… вот от чего берет оторопь!.. Надо установить закономерность… Тетрадь толстая, пишу убористо – надеюсь, хватит…» 

«Девятое июля. Девятнадцать часов тридцать девять минут. 
За это время, что я тут нахожусь, вид ел я очень много. Стекла – хотя теперь уже понятно, что это и не стекла вовсе – показывают что попало и с любыми интервалами. Большую часть времени в них стоит либо мрак, либо серая мглистая муть. Но иногда они словно приоткрывают завесу и показывают кусочек другого мира… Или – нашего, но только отстоящего по времени. Словом… кажется, я видел шестидесятые годы. По крайней мере, старые “Волги” ГАЗ-21 были в ходу именно тогда. Видел совсем другую местность, не ту, что лежит вокруг детского сада… Видел вообще черт знает что – лимонное небо и дождь, падающий снизу вверх! Видел горящие ледяным светом мелкие точки звезд, словно окно распахнулось посреди космоса… а однажды – это, кажется, было дня четыре назад – в течение трех часов в среднем окне первого этажа горел огромный голубой шар посреди космоса! И если это было солнце – то явно не наше… У меня башка трещит от гипотез и догадок! И что странно… иногда стекло твердое, иногда тянется, а иногда – как вода. Все это что-то значит – вот только что?!..» 

«Пятнадцатое июля. Девять часов пятьдесят девять минут. 
Продолжаю наблюдение и сбор информации для формирования базы данных. Вчерашний день стал для меня кошмаром… Я видел очень странное место и очень странное существо… Пожалуй, именно его описывали пацаны. Окно открылось из точки сверху… Это был какой-то склад или ангар – большое помещение, с рельсами на полу и воротами. На воротах – цифра “211” и что-то написано… кажется, по-немецки. Полки рядами, на них – стеклянные емкости. Некоторые были разбиты. Существо медленно бродило между полками… иногда оно падало и корчилось на полу, и тогда напоминало большую выпуклую черную кляксу. Кажется, ему нездоровилось… В дальнем углу лежал в клочья порванный ОЗК, на правом рукаве и штанине – две красные полосы, как на комбинезоне Родионова. Рядом – пулемет, распотрошенный рюкзак и офицерская полевая сумка. Человека в ангаре не было, даже следов его не осталось – видимо, его сожрала та самая мерзость. Я наблюдал эту картину часа полтора, а потом все начало тускнеть, и уже через несколько минут в окне снова была чернильная темень. 
Но представление на этом не закончилось. Едва я собрался уходить, как окно вновь посветлело, и я увидел смутно знакомую мне комнату… Лишь потом, спустя час или два, пережив весь тот ужас, что открылся мне, я понял, что видел маленькое бомбоубежище под соседним домом, где сейчас находится Большой спортивный зал… То, что творилось на моих глазах, нельзя даже назвать кошмаром… Это существо… оно было там! Люди метались по залу, как кролики в загоне, а создание стояло в самой середине – и убивало, убивало, убивало, всаживая в их тела свои мерзкие ложноножки!.. Эта картина открылась лишь на несколько мгновений – но мне хватило и их… Так вот что случилось с теми беднягами! Но… как? Каким образом эта дрянь появляется в разных местах, там, где хочет? Или это уже было другое существо – ведь маленький бомбарь опустел годы и годы назад… Я не понимаю всего происходящего …»

«Двадцатое июля. Двадцать три часа двадцать три минуты. 
Какие же ценные наблюдения хранит сейчас моя тетрадь! Мне бы попасть сюда лет тридцать назад, во времена моей молодости! Если б изучить все это целым научным отделом – цены бы этим сведениям не было!..» 

«Двадцать первое июля. Двадцать два часа тридцать три минуты. 
Кажется, за все это время у меня впервые появилась стоящая гипотеза. Даже – две. И они хоть как-то согласовывается со всем этим… беспределом. Хотя как это возможно – я просто не представляю… Словом… Хм… Хотя…» —  дальше шло неразборчивое удаляющееся бормотание, словно Нибумов, бросив диктофон, куда-то торопливо побежал».

«Двадцать девятое июля. Четырнадцать часов сорок семь минут. 
Моя теория обрастает новыми фактами, только подтверждающими ее. База данных еще мала, но уже позволяет сделать определенные выводы… Я не понимаю, как Это могло образоваться на нашей планете – дайна любой планете вообще! Наверняка виной всему война и атомные бомбардировки… Но окна… Как согласуются со всем этим окна?..» 

«Первое августа. Двенадцать часов сорок пять минут. 
Первая гипотеза: я думаю, что это место – подобие черной дыры…  – Хребет начал вдруг безо всяких предисловий и говорил торопливо, словно пытался выплеснуть свои догадки как можно быстрее, пока не передумал. – По крайней мере, некоторые их свойства сходны… Как реальный объект исследования черные дыры никогда не рассматривались – понятно, почему – но некоторые их свойства рассчитаны математически, и даже есть подтверждения этих свойств наблюдениями космоса. Масса этого объекта так велика и гравитация настолько чудовищна, что черная дыра искривляет вокруг себя геометрию пространства и времени. Черная дыра в масштабах одного отдельно взятого детского сада…  – слышно было, как Хребет растерянно ухмыльнулся, будто не верил, смущался своих слов. – Пацаны рассказывали, что видно со стороны, когда идешь, но не приходишь… Движения человека замедляются, он словно плывет… А ведь математически рассчитано, что именно этот феномен может наблюдаться при входе в горловину черной дыры… Наблюдателю со стороны будет казаться, что на подходе к ее горизонту событий скорость наблюдаемого объекта постепенно уменьшается, пока он не застынет, как муха в янтаре… Ведь фотоны, идущие от тела, будут испытывать все большее смещение – из-за чудовищного гравитационного поля все физические процессы с точки зрения удалённого наблюдателя будут идти всё медленнее и медленнее. Гравитационное замедление времени и эффект Доплера… Сам же объект в это время будет ощущать себя движущимся вполне нормально, и замедления времени его не коснутся, он его просто не почувствует. Правда, на подходе к сингулярности его просто разорвет гравитацией и приливными силами, а этого в нашем случае не наблюдалось… Однако тут есть масса нестыковок… Хотя бы то, что появись этот объект на планете – Земля была бы сожрана им в течение первой же минуты… –  Хребет умолк и послышался его протяжный вздох. – Вторая гипотеза не менее фантастична. Возможно, пространство скомкалось в данной точке и соприкоснулось во множестве мест, отстоящих от нашей планеты на миллиарды световых лет и километров… Тогда в случае с черной дырой окна – это червячные переходы. А в случае скомканного пространства – точки-переходы соприкосновения этих пространств…  – Хребет захихикал. – Бред! Дикий бред!.. Представляю, какую морду скроил бы профессор Грин, выдай я ему подобные гипотезы… Ученая братия разнесла бы меня в пух и прах, лишив всех званий и регалий… да вот только они не видели всего того, что видел я. Все представления фундаментальной науки здесь встают с ног на голову …»

«Десятое августа. Пятнадцать часов ровно. 
Хода назад отсюда для меня нет. Остается только вперед… Последние несколько дней на втором этаже постоянно открыто жидкое окно. Я и сейчас стою перед ним. Там какой-то туннель… Я решил попробовать войти – ведь пропихнули как-то пацаны плюшевого медведя! Консервов осталось месяца на два, но сидеть тут больше нет смысла …»

«Двадцать четвертое августа. Пятнадцать часов ровно. 
Итак – я на новом месте. Это и впрямь туннель, как я и предполагал. Он бесконечен, я брожу тут уже две недели – но он уныл и однообразен, как дорога в пустыне… Переход прошел удачно, кроме перепада давления я ничего не почувствовал. Оставил на месте перехода свои вещи, пошел осмотреться. Туннель вел только вперед, без поворотов и ответвлений. Заблудиться я не боялся… Однако это не получилось бы у меня при всем желании – пройдя всего с километр, я наткнулся на свои же вещи! Знакомые штучки – да только меня уже не проймешь. Плавали, знаем…  – послышалась усмешка. – Я пошел обратно – и на этот раз я шел гораздо дольше, но к своим вещам так и не вышел. Странно… Пришлось возвращаться. Пространство в одну сторону неравнозначно пространству в другую сторону… Очень странно…» 

«Двадцать седьмое августа. Двадцать три часа ровно. 
Вокруг стоит тьма – но она стоит тут не всегда. Временами стены тоннеля вдруг светлеют, словно снаружи встает солнце, и лучи его пробиваются сквозь камень – и тогда здесь можно даже читать! Свет бледный, словно ранним утром, но даже такой свет – словно глоток воды в пустыне, после царящей здесь тьмы…» 

«Двадцать восьмое августа. Семь часов пять минут. 
Я засек периодичность – шесть часов света на каждые двадцать часов тьмы…» 

«Пятое сентября. Семнадцать часов пятьдесят две минуты. 
Несколько дней назад я набрел на странный, словно опаленный огнем железнодорожный состав. Внутри были люди – оплывшие, изуродованные, слипшиеся друг с другом… Но самое главное – одно из окон этого поезда проявляет те же свойства, что и окна в детском саду, с той только разницей, что оно всегда твердое. Я наблюдал за ним несколько дней, возвращаясь снова и снова. Чаще за ним стоит мгла, гораздо реже – что-то осмысленное, но однажды… Однажды я видел колонну грузовых автомобилей посреди поля и людей вокруг. За окном стоял день… Я помахал этим людям – и, кажется, они даже увидели меня! – но картинка мелькнула очень быстро, как если бы поезд двигался. В другой раз – это была платформа подземной станции. Я готов поклясться – это было метро! Москва или Питер… Колонны, высокие потолки, лепнина… Правда, вся эта роскошь утопала в полутьме – наверное, там была ночь, и горело только скудное ночное освещение – но посреди платформы почему-то стояли вооруженные автоматами люди… Я не успел даже помахать – они мелькнули и исчезли – но поезд они определенно заметили. Засуетились, забегали… однако платформа уже скрылась – окно опять стало черно…» 

– Вы поняли?.. Уж не нас ли он тогда видел? – оглядел сталкеров Добрынин. – Помните туман? Я тогда тоже внимание обратил… За окном мужик стоял – рукой нам помахал! Он заросший был, я его и не узнал! А это, оказывается, был Нибумов…
– Утешает, – кивнул Семеныч. – Значит все это – не бред сумасшедшего. Или совпадение… Ладно, дальше…

«Шестое сентября. Восемнадцать часов тридцать минут. 
Я отодрал несколько металлических листов, оттащил их к своим вещам… Я соорудил там некое подобие домика из хлама, попавшегося мне здесь – и сделал из этих листов крышу… Неуютно спать посреди дороги. Здесь тепло, но желание иметь крышу над головой – инстинктивное. Уж не дичаю ли я, поддавшись инстинктам  ?..»

«Двенадцатое сентября. Четыре часа пятьдесят пять минут. 
Сгнили носки – пора уже… “Берцы” тоже скоро запросят каши… Сколько я здесь брожу? Диктофон показывает три месяца, но я чувствую, что дольше, много дольше…» 

«Семнадцатое сентября. Три часа ровно. 
Консервов осталось недели на полторы, не больше. Достать негде. Мне попадаются иногда какие-то осколки человеческой цивилизации – такое впечатление, что это действительно черная дыра, всасывающая в себя все, что попало – но съестное она почему-то упорно игнорирует. Вода еще есть – перед уходом из детского сада я наполнил все, что мог, – но когда-нибудь кончится и она…» 

«Двадцатое сентября. Тринадцать часов тридцать восемь минут. 
Человек – стадное животное. Но я тут один… Хочется выть от тоски, хочется услышать хотя бы одно человеческое слово!.. Тишина всепоглощающа! Я все чаще ловлю себя на том, что говорю сам с собой… Вдруг замираю на середине предложения – но понимаю, что высказал в пространство уже целый монолог. Я соорудил из мешков и веревок небольшую куклу и говорю с ней. Прислушиваюсь – не ответит ли… и вот тогда мне становится по-настоящему страшно… Я ловлю себя на мысли – не схожу ли я с ума?.. Но сумасшедшие об этом не думают, и это хоть немного, но успокаивает меня…» 

«Двадцать третье сентября. Тринадцать часов тридцать восемь минут. 
Кажется, у меня начались галлюцинации – вчера мне показалось, будто мимо по тоннелю пролетел человек… Он промчался с огромной скоростью, но я все же успел рассмотреть, что рот его был распялен в беззвучном вопле, как если бы он падал в бездонную пропасть! Я схожу с ума? Или тоннель не так прост, как кажется, и люди и впрямь есть где-то тут, рядом? Близко, словно за невидимой стеной, которую нельзя преодолеть,  – и поэтому бесконечно далеко…» 

«Двадцать четвертое сентября. Восемь часов семь минут. 
Сегодня ночью я вновь видел что-то странное… Люди. Много людей! Они шли по дороге – обнаженные женщины, мужчины, дети, старики… Процессию возглавлял высокий тощий человек в какой-то черной хламиде. Я не осмелился позвать их – и никто так и не обернулся в мою сторону, хотя я выбрался наружу и сидел на пороге своего шалаша. Да и видели ли они меня?.. Они были тут – и словно в другом измерении! Мне казалось, что сквозь их призрачные тела я вижу противоположную стену тоннеля… Это было жутко! Процессия призраков… Я не выдержал, заполз назад в шалаш и не мог уснуть до самого рассвета. Теперь мне уже кажется, что это был сон, но… Не знаю, я ничего не знаю!..» 

«Двадцать пятое сентября. Четырнадцать часов одиннадцать минут. 
Иногда из-за стен я слышу странные звуки – хрипы, дыхание, чуть слышные голоса… А сегодня рано утром я услышал стрельбу и рев моторов – совсем близко! Выскочил из домика, побежал… Бежал я долго, но найти никого так и не смог… Сумасшествие подбирается медленно, но верно…» 

«Двадцать девятое сентября. Двадцать часов двадцать минут. 
Да! Теперь я знаю, как уйти отсюда!  – Хребет ликовал, и голос его звенел от восторга. – Это получилось случайно и… это невероятно! Все оказалось так просто – но, поди, догадайся! Вчера я встретил здесь то самое существо. Сначала оно предстало передо мной в образе раненого… Не передать, как я обрадовался живому человеку! Однако… едва я подбежал к нему, чтобы оказать помощь, – он превратился в кляксу… У этой твари и впрямь лезут щупальца изо рта! Зеленые, гнилые, склизкие… Она ухватила меня за ногу и попыталась затянуть в себя – но я вырвался, высадив весь рожок прямо в ее пустую рожу. Однако эта тварь словно не чувствует боли… Она наступала, я пятился – и в этот момент я захотел оказаться как можно дальше отсюда, здесь, в этом шалаше, который, кажется, уже стал мне настоящим домом… Голова закружилась – и я вдруг обнаружил, что стою прямо перед ним!.. Это было так неожиданно, что я даже не сообразил поначалу, как это случилось! Однако, проанализировав, я кое-что понял… 
Я думаю, что все это – вопросы подсознательной ориентации! Я вижу туннель – и, конечно же, я иду по нему все вперед и вперед! Мой мозг осознает только этот путь и продолжает строить вокруг туннельные своды! Но стоит мне развернуться спиной вперед и сделать, пятясь, шаг или два… Мозг, не получая сигналов об окружающем пространстве, уже не может продолжать строительство. Возможно, это подпространство как-то считывает информацию с подкорок и… Словом, стоит лишь шагнуть назад, задавая направление, – и я окажусь там, где хочу быть, в любой точке. И, сводя воедино все мои прошлые наблюдения, закрадывается мысль, что можно попасть не только куда хочешь, но и в… когда хочешь?.. 
Я проделал несколько экспериментов – и всегда оказывался там, где хотел! У поезда – и снова здесь, у дома; в детском саду – и опять вернулся обратно… Момент перехода неуловим, все происходит мгновенно… И думается мне, что это возможно не только в пределах этого пространства… Может быть, я не прав со своими прошлыми гипотезами?.. Может быть, все это – огромная транспортная система? Зародившаяся сама или созданная искусственно… Но кем?.. Ответ на этот вопрос уже вряд ли станет известен… Теперь я мог бы вернуться домой – но я не хочу уходить, мне нечего делать снаружи. Да и потом – какой ученый упустит такую возможность?! Ведь стоит выйти – и, может статься, обратно уже не войдешь! А мне столько еще надо изучить, узнать, увидеть! В тетради еще есть место, почти треть! Уйти я успею всегда. Вот только как быть с консервами…» 

– Последняя запись, похоже, – предупредил Семеныч, глядя на экран диктофона. – Полторы минуты…

«Двадцать девятое сентября. Двадцать три часа тридцать три минуты. 
Я много видел и много знаю теперь… –  хотя эта запись отстояла от предыдущей всего на три с небольшим часа – сейчас в голосе Хребта не было слышно ни единой радостной ноты. Он звучал глухо и перемежался иногда хлюпающими звуками. Лишь послушав немного, Данил понял, что Нибумов плачет. – Вот только мне это уже не нужно… Эта тварь… она убила меня. Нога немеет, пухнет, и опухоль дошла уже до середины бедра… Оно словно засунуло что-то в меня… Кожа чернеет и временами ходит буграми, словно кто-то ползает там… Я чувствую мелкое покалывание, накатывающее волнами, – и с каждой волной это покалывание становится сильнее, переходя в боль! Я пытался вскрыть, разрезать кожу – однако болевые ощущения обострены… Боль такая, будто нож идет прямо по нервам! Кажется, я терял сознание… Из раны – я все же сумел сделать надрез – ползет мерзкая черная дрянь и гной… Черви… Они жрут меня изнутри и избавиться от них невозможно… Я понимаю, что обречен – но… я спокоен. Я слишком много пережил здесь, много повидал. Я счастлив, что видел все это. Я благодарен ребятам и Лютому! Не войди я в детский сад – разве узнал бы то, что я знаю теперь?! Разве увидел бы я то, что увидел?.. Жаль только, не узнаю, верны ли мои гипотезы… но может быть, кто-нибудь, нашедший этот диктофон и прослушавший записи, сумеет их про…» 

Голос Нибумова вдруг оборвался на середине слова – диктофон пискнул и умолк. Сел аккумулятор.
Сталкеры переглянулись.
– Охренеть… Вы когда-нибудь слышали подобное? – горящими глазами оглядел сталкеров Профессор. – Это же… В голове не укладывается!
– А меня другое интересует… – с несмелой надеждой пробормотал Сашка. – Один шаг назад… Неужели правда?..
– В детском саду мы тогда тоже спиной вперед через стекло вылетели, – ответил Данил. – Не знаю, как тебе, – а мне, когда эта клякса меня за шиворот ухватила, – где угодно оказаться захотелось, только бы подальше…
– Да и мне тоже! – хмыкнул товарищ. – Ну что… Самое важное выцепили. Конечно, хотелось бы все послушать, – но это когда зарядник найдем…
Добрынин взял из рук Профессора диктофон – и, дернув «молнию», засунул к себе в транспортный подсумок.
– Вам без надобности, – пояснил он, раскрывшему было рот, Семенычу. – Это человек нашего Убежища, и детский сад рядом с нами. Так что согласись уж, Проф – нам эти записи важнее. У меня целее будет.
Тот развел руками:
– Да без проблем. В караване зарядник мы не найдем – но можно попросить наших техников блок питания сделать… Нужно непременно прослушать остальные файлы!
– Обязательно попросим, – кивнул Данил.
– Пробовать будем? – помолчав, спросил Сашка. – Если все так…
Сталкеры молчали. Подсказка Хребта была единственной надеждой, что выбраться отсюда все-таки удастся. Пока есть надежда – можно жить. Но что будет, если он ошибся? Как быть? Как жить дальше, не имея надежды?
– Пока не попробуем – не узнаем, – кивнул, наконец, Кубович. – Только вот… Как же остальные? Как с ними быть?
– Все, что могли, – мы сделали, – нерешительно пробормотал Ван. – Других вариантов нет. Кунги были пусты. Что ты предлагаешь? Искать? Сколько? Вечность? И сдохнуть так же? – он кивнул на пустую оболочку, оставшуюся от Хребта.
– А без каравана нам смысла нет идти дальше, – развел руками Семеныч.
– И если все это правда, то можем прямо сейчас по домам… Вы к себе, а мы к себе отправляться, – добавил Кубович.
– А нам нет смысла возвращаться, – в тон Семенычу ответил Данил. – Говорили ведь… Убежище за нами.
– Тупик? – помолчав, спросил Сашка.
Вопрос повис в воздухе – сталкеры подавленно молчали. Осознание происходящего постепенно вставало перед ними во всей своей полноте и безнадежности. До сих пор у них была лишь одна задача – найти выход. И никто как-то не задумывался, что, найдя его, поиски не закончатся. Все были сосредоточены на первоочередной задаче, отбросив все остальное на второй план, и вот теперь, когда, казалось бы, появилась хоть какая-то надежда, – дело вдруг оборачивалось совершенно по-другому…
– Стойте! А если… – начал вдруг Сашка страшным голосом – и умолк, будто испугавшись собственной мысли.
Сталкеры все, как один, уставились на него.
– Говори, ну!? – поторопил его сдержанный обычно Профессор. – Мысли есть – вали в общий котел!
– А что если… пожелать за них? – медленно, переводя взгляд с одного на другого, проговорил Сашка. – Ведь если караван оказался в туннеле – значит, где-то здесь бродят и остальные бойцы… И если Хребет и в самом деле испытал все, о чем говорит, если это не бред сумасшедшего, если это и впрямь транспортная система, то почему бы…
– Слишком много «если», – вздохнул Профессор. – Но… попытка не пытка. Другого выхода у нас нет. Кто пробует?
Повисло настороженное молчание…
И тогда Данил, решившись, закрыл глаза и сделал один-единственный шаг назад. Словно глоток воды в пустыне для умирающего от жажды путника, комбинат Росрезерва значил для него только одно – жизнь. Жизнь Убежища. Жизнь родных и близких. Он всей душой желал сейчас только одного – успеть.
Дойти.
И это желание было так велико, что неведомый организм понял его и принял. Тьма вокруг в мгновение ока исчезла, словно рывком сорвали ее черное покрывало, и Добрынин обнаружил, что он, пошатываясь, стоит перед пропастью, за спиной его – черный зев туннеля и выползающая из него колонна, а где-то далеко-далеко внизу, среди бескрайней таежной глуши, горят огни поселка. И неизвестно, как – но он знал уже, что поселок этот – та самая цель, к которой они стремились, к которой шли, теряя товарищей и проходя все испытания, выпавшие на их долю.
Это был комбинат Росрезерва.

Глава 12 Палка о двух концах

К цели они успели впритык. График опередили всего на сутки – не бог весть сколько времени, чтобы осмотреться и подготовиться. А подготовка требовалась основательная.
Первым делом нужно было изучить окружающую местность. Причем так, чтобы не попасться на глаза комбинатовской разведке. А то, что такая имеется, Данил не сомневался – еще утром, когда колонна, заночевав у выхода из туннеля, тронулась в путь и спускалась по извилистому горному серпантину, он наметанным глазом различил над бескрайним морем тайги сизые пятна дымов. Заметил – и подивился беспечности. Родионыч за такое отношение давно бы головы поснимал – это где ж видано, костры жечь на дежурстве? Как бы хитро не был устроен костер – в яме ли, скрывающей от посторонних взглядов огонь, или с применением древесины, не дающей дыма и искр, – все равно его легко обнаружить. Хотя бы по запаху. А там уж дело техники – обойти или в расход горе-сторожей пустить. Объяснение этому у него было только одно – комбинатов-ские расслабились. Тихая, спокойная, сытая жизнь этому очень способствует…
На изучение местности ушли сутки. В разведку Хасан отрядил три группы, разграничив каждой сферу деятельности по квадратам, да кроме того, ребята Шейдера подключились. В результате к утру в походном планшете майора лежала более-менее подробная карта, нарисованная на большом листе ватмана химическим карандашом. На ней, конечно, были пробелы – за сутки такую большую территорию досконально изучить невозможно, но очертания самых крупных объектов имелись. И река на севере, и железная дорога, проходящая с западной стороны в полукилометре, и большое болото с непролазными топями, лежащее на западе. И, конечно же, на нее достаточно подробно была нанесена местность вокруг периметра.
Росрезервовцы сумели хорошо закрепиться на своем месте. Комбинат окружал трехметровый земляной вал, по гребню которого шел забор из бетонных плит с двумя рядами колючки. Плиты стояли вертикально, с небольшим отвесом наружу, и поднимались над валом еще метра на три. Через каждые пятьдесят метров по периметру – ДОТ, на крыше которого возвышается деревянная башенка. Это, значит, для того, чтобы окружающее пространство контролировать и пулеметный огонь из ДОТа корректировать. На каждой вышке – прожекторы в три стороны. И хотя – Данил убедился в этом, поползав ночью на пузе вокруг – добрая половина прожекторов уже не действовала, все же оставшихся с лихвой хватало, чтобы обеспечить подсветку окружающей местности.
Комбинат стоял в самом центре огромной поляны-проплешины, среди бескрайних таежных дебрей. От кромки леса до бетонки – метров триста открытого пространства, и Добрынин не сомневался, что каждый метр великолепно просматривается и простреливается.
В первую же ночь, дав краем леса вокруг периметра несколько кругов, он убедился, что штурмовать комбинат открыто – дело гиблое. Даже при наличии такого мощного вспомогательного средства, как бронепоезд, можно потерять очень много людей. Пиррова победа. А ведь задача стояла не только захватить – но и удержать. То же говорил и Шейдер, побродив со своими бойцами вокруг. Лезть в лоб – глупо. К тому же, даже если атака будет успешной, защитники просто запрутся под землей, и выковырять их оттуда будет практически невозможно. А оно надо, такой исход? Нет, в лоб нельзя. Но и времени на тщательную подготовку тоже не было. Что делать?
Следующий день начался военным советом. С самого утра, не дав даже нормально выспаться после ночного рейда – какой там сон, покой нам только снится! – Хасан вызвал командиров групп к КШМ. Народа собралось немного – лагерь разбили километрах в десяти к западу от комбината, необходима была особая осторожность и скрытность, и потому большинство бойцов стояло в данный момент в охранении – а ну как кому из комбинатовских в голову взбредет по грибы в лесок пойти? Или прогуляться для моциону? Да на лагерь наткнется и тревогу поднимет? Все тогда впустую.
– Ситуация такова, – начал Хасан, раскладывая на капоте «Тигра» ватман с рисованной картой позиционного района. – Периметр и прилегающую местность вы все видели, а кто не видал – поглядит сегодня вечером. Изучите, так сказать, вживую. Поэтому особо на нем останавливаться не буду – вам это не нужно, эти сведения собраны скорее для пехоты, а не для вас, диверсантов. Вам предстоит проникновение на объект, что, как показала разведка, все-таки возможно. Путей проникновения несколько, сегодня каждая группа получит свой и до подхода бронепоезда начнет заниматься только им.
– Когда ждем бронепоезд? – поднял руку Дума.
– Ночью. Вчера вечером был сеанс связи, они на подходе. Прошли Сосногорск, путь чист, потому надеемся, что будут без задержек.
– Михалыча увидим, – шепнул Данилу сидящий рядом Сашка. – Как раз и поговорим…
Хасан, видимо расслышав первую часть предложения, покачал головой:
– Не увидите. Уже этой ночью начинаем операцию по проникновению. С тем, чтобы к завтрашнему полудню все группы уже вышли на исходные. Штурм в полдень. Начнете под шумок. Ваша задача – взять под контроль два входа в комплекс. Один расположен в самом центре территории, другой – в ее северной части. Необходимо занять их и удерживать до подхода основных сил.
– Пути проникновения? – спросил Данил.
– Их три. Во-первых, группа Шейдера обнаружила на севере, у самой реки, трубу канализационного стока. Там, конечно, воняет просто фантастически, но это дело десятое. Труба забрана армированными металлическими прутьями, и я вполне допускаю, что внутри есть еще сюрпризы. Охрана – два человека. Есть связь. Из оружия – АК-47, ПМ, ракетницы. Этот путь, как самый сложный, будет разрабатывать группа Добрыни. Наверное, не нужно говорить, что все должно быть тихо? – Хасан поглядел на Данила и тот усмехнулся:
– Да уж понятно… На том стоим.
– Надеюсь… Все должно пройти очень быстро. Стоит только охране поднять трубку – и дело провалено.
– Учтем, – кивнул Добрынин.
– Для вас вход в комплекс – второстепенная задача. А первостепенная – «Тополя». Это поважнее даже, чем шахта. Разведка доносит, что у местных есть три комплекса. Исправны ли, нет ли – это точно не известно, но лучше перестраховаться. Находятся они в центре периметра. Время приведения в полную боевую готовность – пять-семь минут. И это с учетом того, что экипажи потеряли свою сноровку и выучку. Поэтому с момента начала боя у вас есть только это время, чтобы уничтожить установки. Иначе – каюк поезду и нашим шансам на победу. Все ясно?
– Так точно, – ответил Добрынин – и вдруг наткнулся на внимательный, оценивающий взгляд Шейдера. – Ты на меня так не смотри, – усмехнулся он. – Справимся, не сомневайся. Для нас вопрос о взятии комбината острее стоит. Поэтому мы за дело больше вашего болеем…
Шейдер молча кивнул.
– Хорошо, – одобрительно сказал Хасан. – Знаю, справитесь, поэтому тебе и досталось. Ладно, продолжим. Второй и третий пути – воздуховоды. Воздушные коллекторы. Оба – на западе, по ним пойдут остальные группы. Оба охраняются, и охраняются хорошо. Находятся в лесу, охрана – пять-шесть человек. Прямая связь с комбинатом отсутствует, вероятнее всего, обходятся сигнальными ракетами. Перещелкать их, подобравшись вплотную, не составит труда. Возьмем воздуховоды – и мы в дамках. Спускаемся вниз – и оказываемся в узловых точках. Неожиданный удар изнутри – полдела сделано. Главное закрепиться, а там уже легче пойдет. И конечно, все будьте готовы к неожиданностям. Растяжки, лягушки, ловчие ямы… – Он помолчал еще, прикидывая что-то и оглядел собравшихся. – Всем расклад понятен? Вопросы есть?
– А если не пролезем по коллекторам? – спросил Шейдер. – Сомнения у меня, командир…
– Ну не пролезем – так хоть дыхалку перекроем. Еще вопросы?
Бойцы молчали.
– Тогда оставшееся время ваше. Готовьтесь. Начинаем с рассветом.

* * *

Так хреново Пупку не было уже давненько. Тупой болью ныла голова, дрожали руки, время от времени тихонько и как-то одухотворенно екало под ложечкой, и сразу же вслед за этим накатывали приступы такой жуткой тошноты, что хотело выблевать не только желудок, но и все кишки вплоть до прямой. И ведь знал вчера – так все и будет! Однако нет, не послушал Ёника…
Хорошей дури в их хозяйстве давно уж не водилось, все тареном из старых аптечек пробавлялись, но с неделю назад закончился и он. Пупок крепился-крепился – да и не выдержал. Выбрались позавчера с корешем в лес, насобирали грибов – здоровенных, как лопухи, мухоморов – да и сварили из них бодягу… Ведь предупреждал Ёник – не хряпай перед дежурством, херово будет… Зарядил вчера днем два куба. Сначала-то грибочки в самый сок пошли: на ржач пробило, потом мультики начались… Потом еще, когда племяннику вечером книжку читал про какого-то майора Ковалева, от которого нос сбежал – вот где коры ловил! Как представит этот нос в мундире генеральском, да как он из кареты ва-а-ажный такой выходит – аж скрючивает всего…
Однако с утра стало не до смеха. Дежурство – а он… ну никакущий. Хорошо – кореш от Вавилыча прикрыл, про понос соврал. Вавилыч брезгливый, проверять не стал, проканало. А то б несдобровать…
Вот и теперь, похоже, не отпустило еще – Пупок, сидя у дымящего костерка, разложенного неподалеку от речушки, часто дышал сквозь зубы, безуспешно пытался бороться с подступающей постепенно тошнотой.
– Слыш, Ёник, чёй-то там… – дрожащей рукой он указал на кучу мусора, лежащую на берегу метрах в сорока выше по течению. – Шевелится что ли…
Кореш мерзко ухмыльнулся и щелчком отправил докуренную самокрутку в вяло ползущую мимо мутную воду речки-вонючки.
– Ты бы вчера еще побольше хряпнул – у тебя б сейчас не только кучи ползали, но и деревья ходили. Идиот, – сплюнул он. – Не буду больше перед дежурством настой варить. Почти сутки еще сидеть, а ты размазней… Я что ль за тебя дежурить буду?
– Да ладно те, Ён, отойду скоро… Вот те крест! – побожился Пупок, пытаясь поднять ко лбу дрожащую руку со сложенными щепотью пальцами.
Кореш еще раз сплюнул и, поднявшись, нырнул в землянку, вырытую для дежурной смены в пологом берегу чуть выше выпирающей из земли поганой трубы. В прямом смысле поганой – труба полутораметрового диаметра тянулась от самого Периметра, метров четыреста под землей, и по ней в речушку стекали отходы бытовой и прочей внутренней жизнедеятельности жителей поселка. Именно ее-то и охраняли товарищи. Работенка считалась хреноватой и почетом особым не пользовалась – еще бы, кому ж охота сутки напролет нюхать вонищу, от которой порой аж глаза слезились! И хотя труба считалась стратегическим объектом – как же, шпиёны, мать их, могут через нее за Периметр проникнуть! – да только в народе давно уж получила название стратегической. В последние годы сюда ставили только пожилых мужиков да никчемушников вроде Пупка с Ёном. И правду сказать – какой уважающий себя шпион полезет через это говномесиво? И какая ж после этого скрытность, если его даже с насморком за версту учуешь?
А куча определенно двигалась. С самого утра еще где-то в районе ельничка лежала, метрах в сорока, под самыми деревьями у берега, а теперь вон у той коряги, что из воды торчит. Может, течением ее подмывает потихоньку, вот она и перекатывается?.. Хотя, есть и более простое объяснение – глюки. Ёник-то в норме, а на кучу ноль внимания – чего ж тогда Пупку париться? Глюки, мать их, точно.
Мусор – это ладно. Еще и не такое Пупок видывал. Вот сегодня утром, к примеру… Поднялся, глаза еле продрал после вчерашнего, пошел умываться. С горем пополам сполоснулся, рожу брить не стал – на кой? Оперся об умывальник, выпрямился, в осколок зеркала глянул – так и обмер… Виднеется в склянке его, Пупкова, рожа серая – а носа-то на месте и нет! Шатнуло Пупка, ухватился он покрепче за умывальник, вгляделся – мамочки!.. На месте носа – гладкое место, даже дырки заросли, а сам он куда-то на подбородок съехал и медленно-медленно продолжает вниз сползать! Заорал Пупок не своим голосом, принялся нос на место водворять – да не тут-то было! Только поставит – а шнобель проклятущий опять кренится, сползти норовит. Минут двадцать возился, еле прикрепил! Думал – пронесло…
Куда там. Дальше и того хуже стало…
Пока он с носом возился – правый глаз стал куда-то уезжать. Сполз сначала на щеку, а потом вообще на кадык съехал. За правым глазом – левый. Этот, сука, последователь Ильича, решил своим путем пойти – пополз на макушку. Рот вообще вертикально перекособочило… Не рожа стала – жопа натуральная. Вот тогда Пупок реально стреманулся. Заорал, заметался, последнее зеркало разбил. Хорошо Ёник вовремя приканал, успокоил другана. А то б не знай чего и делать. Вот это – страшила, так страшила. Начитался вчера перед сном. А мусор ползающий – ха!.. Даже смешно, ей-богу.
– Слышь, Пупыч, звонить пора! – послышался из землянки голос Ёника. – Ты старший смены, тебе положено!
Пупок попытался было подняться, но обнаружил, что сделать этого не в состоянии – колени затекли и разгибаться ни в какую не хотели. Да и пейзаж окружающий начал постепенно по кругу разгоняться, музычка задорная в ушах зазвучала… Оставалось только сидеть, материться сквозь сжатые судорожно зубы и терпеть, ожидая, когда же закончится эта веселая карусель.
– Не могу я! – прохрипел он в ответ. – Ён, доложи сам. Скажи – под елку ушел! Животом мается!
Из землянки послышался протяжный вздох, и кореш выбрался наружу, сжимая в руках телефонную трубку. Сам аппарат он держал в другой руке и за ним по земле волочился длинный кабель.
– Нет уж! Давай докладывай! Иначе Вавилыч обоим башку снимет!
Он пару раз крутанул диск и протянул трубку дружбану. Пришлось подчиниться.
– Центральная? – в горле першило, и потому вместо нормальных слов вырвался какой-то малопонятный петушиный сип.
– Центральная, центральная, – раздался в ответ сладкий, полный отборнейшего яда, голосок. – Что, Пупочка, хреново?
Пупок чертыхнулся – сегодня дежурила Верка, его бывшая. Года полтора как разбежались – надоело ей Пупковы выкидоны терпеть. С тех пор на дух его не выносила, обо всех косяках по команде докладывала. Сучка…
– Нормуль, Верунь, порядок, – он попытался изобразить голосом этот самый порядок, но не преуспел. Бывшая знала его как облупленного и не купилась.
– Слышу я, какой порядок… – пропело в трубке. – Готовься. Без премии тебя Вавилыч оставит, как пить дать. А может, и вовсе довольствие урежет…
– Слышь Веруньчик, ну будь ты человеком… – заканючил Пупок, но трубка уже пищала.
Он в сердцах швырнул трубку на рычажки и выругался:
– Нет, ну не сука, а?! Ведь опять вложит, стопудово! – Пупок поднял глаза на кореша, но того почему-то не интересовала эта актуальная обычно тема.
Ёник остановившимся взглядом смотрел куда-то за спину товарища и судорожно дергал рукоять сигнального пистолета, торчащую из-за пояса. В следующее же мгновение во лбу его вдруг образовалась странная темная дырка, но Пупок даже не успел подивиться этому – голова Ёника развалилась на несколько кусков, и какая-то серая дрянь с кровью вперемежку, плеснув, щедро оросила землю и телефонный аппарат, который кореш все еще держал в руках. Пупок, понимая, что сейчас произойдет непоправимое, вскочил – откуда только силы взялись! – разворачиваясь и срывая с плеча старый сорок седьмой «калаш»… Да только на том все и кончилось. Краем глаза он еще успел ухватить пустоту на берегу, возле коряги, где буквально минуту назад лежала куча – но и только. Откуда-то с неба, с самого зенита, прилетело темное, лохматое, врезалось в голову – и в следующее мгновение Пупок обнаружил, что вверх ногами летит куда-то в черную вязкую тьму беспамятства…

* * *

Присев у доходяги, навзничь лежащего на земле, Данил огляделся. Вокруг тишина, только птички напевают. Ощупал тощую, серую, в пупырышках, шею караульщика – пульс слабо, но прощупывался. Жить будет. Добрынин обернулся к кромке леса и махнул рукой. Тот час же из-под мелких елочек на опушке поднялось несколько фигур в мешковатых лохматых комбинезонах и, пригибаясь, побежали к нему. Подскочили, окружили, присели, контролируя периметр и дожидаясь приказов.
– Шрек – обоих в землянку. Живого вяжи, он нам нужен. Шейдер – остаешься здесь, с нами не идешь. Что хочешь делай – но чтоб в следующий сеанс этот «синяк» на связь с «Центральной» вышел и все по форме доложил. Следующий сеанс – через час, я отследил периодичность. Остальные – противогазы, ОЗК – и за мной.
Спустя пару минут облаченные в резину защитных комплектов фигуры одна за другой нырнули в темное, воняющее аммиачными испарениями жерло трубы.
Первое препятствие поджидало их неподалеку от входа. Луч головного фонаря высветил четыре перекрещивающихся толстенных металлических шеста, вмурованных в стенки трубы. Данил дернул на пробу один из них – тот сидел, как влитой. Сзади, из-за плеча, уже тянулась рука с пилкой по металлу.
– Слышь, командир, инструмент возьми, – послышался в наушнике голос Кубовича.
Данил дернул плечом, и рука с напильником исчезла.
– Ты что, Кубыч, обалдел? В трубе металл пилить – да нас за километр услышат! Звук знаешь как далеко идет? Может, на то оно и рассчитано…
– Ну извини, автогена у меня нет, – обиженно засопел боец.
– Пустите-ка, – сзади завозилось, и Добрынин почувствовал, как его отталкивает в сторону бронированная рука Профессора. – Сейчас прутки отогну слегка – пролезем.
Данил, упершись руками в резиновых перчатках в стенку трубы и стараясь не прикоснуться к ней телом, пропустил Семеныча вперед, а сам осторожно, чтобы не окунуться в мутный ручей нечистот, отполз назад, занимая его место.
– Ты осторожнее там, шуми поменьше!
– Сами знаем… – Профессор засопел, и Данил скорее почувствовал, чем увидел, как напряглась под квазиживой броней уника его спина. – Сейчас… ну-ка… а-а-а-агрх! – натужно выдохнул он.
Железо застонало, уступая. Взвизгнули, выходя из пазов, концы шестов, шкрябнули по металлу трубы, разносясь эхом в обе стороны.
– Готово.
Данил не ответил – замер, прислушивался. Вроде тихо… Слышали, нет?
– Вы чего там шумите? – раздался в наушнике злобный голос Шейдера. – Провалите операцию нахрен!
– Сильно?
– Да уж… порядком!
– Что телефон?
– Молчат.
Данил облегченно выдохнул, зашевелились и остальные.
– Ну ты Проф… дал прикурить, – послышался осипший от напряжения голос Сашки.
– Лучше б пилили… – добавил Ван.
Семеныч виновато хмыкнул:
– Да, мой косяк, согласен. Не думал, что так получится. Меняемся?
– Ползи вперед, – ответил Данил. – Если встретят – за тобой укроемся. Сам виноват.
– Тогда включаю защиту на полную, – не стал возражать тот. Нагнулся, протискиваясь сквозь образовавшуюся дыру – и вдруг замер на месте.
– Чего там? Застрял? – Данил пододвинулся вплотную, пытаясь заглянуть ему через плечо.
– Растяжка! – сдавленно прошипел Проф. – Вот ублюдки… Как умело поставили! Сразу за шестами торчит, вплотную! Если б пилили – точно бы сорвали, с гарантией!
– Так снимай! – Добрынин, осознавая, что могла сделать граната в замкнутом объеме трубы, разом пропотел. Тут даже не в осколках дело – уник весь основной удар примет, выдержит. А вот перепад давления всю группу положит, без вариантов.
Профессор возился пару минут, не больше.
– На… себе сунь…
Данил принял гранату, посмотрел – Ф1. Было б странно, если другую поставили… Тут и не нужно больше ничего. Караульщики прошляпят – так в трубе рванет. И ведь не будь уника – и впрямь пилили бы. А он все гадал, почему два алкаша на таком важном объекте?..
Труба шла все время прямо, только один раз слегка изогнувшись к востоку. Решеток, растяжек и других преград больше не попадалось, но Данил в какой-то момент понял, что предпочел бы десяток более сложных препятствий, чем всепоглощающую, какую-то даже глобальную, вселенскую вонь канализации. От нее не спасали даже противогазы. Она, казалось, проникала отовсюду: просачивалась сквозь фильтры, протискивалась между краями резины и кожей, лезла в малейшие щели в комбинезоне и даже проникала сквозь молекулы ткани ОЗК. Эх, провоняют, пожалуй! Все ж не зря они по Сашкиному примеру ОЗК оставили. Пригодились костюмы напоследок. После этой кишки их только выкинуть и остается!
Стенки трубы, десятилетиями видевшие только эту отвратительную кашу, исторгаемую человеческими организмами, словно соплями были покрыты толстым слоем мерзкой мутно-сизоватой слизи. Она мелкими сталактитами свисала с потолка, медленными, ленивыми струйками сползала по стенам, капала в текущий внизу ручеек, и от всего этого великолепия хотелось выблевать свой желудок. Идти было трудно, ноги норовили разъехаться в разные стороны, подошвы бахил не давали уверенного сцепления на скользком, покрытом мутной гадостью металле. Пару раз Данил чуть было не упал, почувствовав под подошвой что-то скользкое и отвратительно-податливое, но оба раза успел ухватиться за ранец жизнеобеспечения топающего впереди Семеныча, и только это спасло его от скупывания в тошнотворном месиве. Проф же стоял на ногах как влитой – широкие копытообразные подошвы ботинок уника словно цеплялись за скользкий пол тысячью мелких коготков, и свернуть его владельца с места не представлялось никакой возможности.
В наушнике не раздавалось ни слова. Слышно было лишь натужное сопение, хрип, да изредка – мучительно подавляемые рвотные позывы, от которых самому хотелось расслабить мышцы живота и предоставить желудку полную свободу действия и самовыражения. Спустя какое-то время Данилу начало уже казаться, что это не труба даже, а нутро, требуха какого-то великана, кишка, по которой его отряд путешествует в поисках выхода вот уже добрый десяток лет…
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем труба выпустила их из своей мерзкого плена. Стенки внезапно разошлись в стороны и вверх, и отряд оказался в канализационном коллекторе – клетушке пять на пять с лениво вращающимся под потолком большим четырехлопастным вентилятором и двумя входящими трубами меньшего диаметра.
– Время? – выпрямившись, спросил Данил у Семеныча – за своим дозиметром лезть было далеко, а у Профессора часы всегда перед глазами, на внутреннем экране шлема.
– Двадцать минут до начала, – отозвался тот.
– Успеваем? – озаботился стоящий рядом Сашка.
– Должны успеть, – ответил Данил.
– Куда идти? – подал голос Ван, тыкая рукой в уходящие в разные стороны трубы. – Вилка.
В наушнике вдруг зашипело, и далекий голос Шейдера – сигнал глушила толща земли над головой – сказал:
– Слышь, Добрыня, вам везет. У меня тут «синяк» очнулся. Я его попытал немного – с применением, так сказать… Утверждает, что труба выйдет в коллектор, а из него, если уйти правой трубой, – это вы в отстойник попадете. Туда обычная вода после хознужд стекает, не дерьмо. Отстойник у самого забора находится, в глухом углу. Из него люк в сараюшку. Там серьезной охраны нет, только дедка божий одуванчик сидит. Правда, у деда тревожная кнопка всегда под рукой – так что вы уж там действуйте аккуратно и быстро!
– Люк заперт?
– Да. Железный засов на крышке снаружи.
– Сарай на открытой местности?
Шейдер помолчал немного – вероятно, переадресовывал вопрос «синяку» – и ответил:
– Нет. Его складская стена загораживает, глухая. Неподалеку цистерна. Укрыться можно…
– Понял, принято, – отозвался Данил и ткнул пальцем в правую трубу, откуда и в самом деле падал небольшой водопадик. – Нам туда.
– Слава тебе, Господи, – с облегчением произнес Кубович. – Хоть ноги ополоснуть…
Труба, ведущая в отстойник, была поуже, и диверсантам пришлось встать на колени. Одно утешало: вода – это все-таки вода, хоть и после хознужд. Да и воняло тут на порядок меньше, чем в общей канализации. Данил рискнул даже слегка оттянуть резину противогаза и втянуть пару раз носом воздух – ничего так… Попахивает, конечно, но не разит наповал.
Вторая часть пути была недолгой – или просто не такой мучительной, чтоб казаться бесконечной. Всего пара минут перемещения колено-локтевым способом – и диверсанты выбрались в большой резервуар, заполненный по колено. Кубович, Ван и Сашка тут же принялись, чертыхаясь в полголоса, оттирать бахилы, а Профессор и Шрек по знаку командира заняли позицию рядом с металлической лестницей к круглому люку в потолке.
– Время?
– Двенадцать минут.
Данил кивнул.
– Хорош там прихорашиваться, – яростно зашипел он, стягивая противогаз. – До начала десять минут, мать вашу, а вы марафет наводите!
– Как входить будем? – перестав отряхиваться, спросил Ван. – Под шумок?
– Согласно законов гостеприимства, – проворчал Добрынин, размышляя. – Первым пойдет Семеныч. Если там засада – «синяк», может, врет, героем себя возомнил – принимаешь огонь на себя. Вряд ли там кто с крупнокалиберной бандурой будет. А «семь-шестьдесят» тебе как семечки.
Профессор согласно кивнул.
– Есть кто – вали сразу, – продолжал Данил. – О тишине можешь не беспокоиться, уже не до того будет. Да и не услышат нас. Минометы отработают – мало не покажется. Следом за тобой Шрек пойдет, потом я. Ну а потом уж и остальные. Все готовы? – он оглядел притихших диверсантов. – ОЗК долой, на обратном пути заберем. Все, ждем.
Потянулись минуты. Время словно застыло, превратившись в вязкий кисель, который все ползет и ползет по стенке кастрюли, но никак не хочет попасть наконец в подставленную кружку. Даже не верилось, что они, наконец, дошли и сейчас, вот уже совсем скоро, наступит долгожданный финал. Все сомнения, все подозрения, которыми его стращал все эти дни Сашка, отошли на второй план и теперь казались Данилу до смешного мелкими и надуманными. У них под ногами на стометровой глубине находились огромные склады, забитые под завязку всем, что так необходимо было Убежищу для выживания. Стоило только протянуть руку – и взять! Сама жизнь властно требовала этого, и неподчиниться ее требованиям было просто немыслимо. Какая там «человечность», какое «возлюби ближнего своего», которыми перед выходом пробовал пичкать его отец Кирилл! Это была борьба за кусок хлеба, борьба за выживание, дикие, дремучие инстинкты! Хочешь жить? Убей и забери. Вот и вся философия.
– Время, командир! – оборвал его мысли голос Семеныча. – Полминуты. Сейчас начнется.
Диверсанты зашевелились.
– Семеныч – к люку, Леха за ним. Начинаем.
Профессор, закинув автомат за спину и быстро перебирая ногами, поднялся по лестнице и уперся спиной в люк. В своем комбинезоне он живо напомнил Данилу картинку из прочитанных в детстве «Мифов древней Греции» – Атланта, подпирающего могучими плечами небесный свод. Мускулы уника напряглись, и люк медленно пошел вверх. И в тот же момент земля дрогнула – по территории комбината залпом ударили минометы.
Семеныч зарычал от натуги и начал медленно выпрямляться. Металл застонал, прогнулся, выдерживая чудовищное давление, но крепеж все же не был рассчитан на такую нагрузку. Крышку сорвало с петель, и она с грохотом улетела наружу. Вслед за ней в люк выпрыгнул и Семеныч.
– Вперед!!! – заорал Добрынин не своим голосом и рванулся наверх.
Засады в сараюшке не было. Вместо нее здесь обнаружился хрипящий и хватающийся за грудь дедок в затрепанных до невозможности галифе, стоптанных кирзачах и пиджаке на голое тело. Его полный дикого, какого-то первобытного ужаса взгляд был направлен на демоническую фигуру Профессора, стоящую над ним с тесаком в руке. Нож Семенычу, похоже, применить не удалось – на лезвии не было видно ни единой капли крови.
Данил мельком кинул взгляд на старичка, отметив краем сознания, что тот уже отходит, и тут же подскочил к единственному, до невозможности запыленному окошку. Присел, выглянул осторожно на улицу. Взгляд сразу же ухватил пылающую гигантским факелом цистерну метрах в семидесяти – ту самую, вероятно, о которой говорил Шейдер – бегающих в беспорядке людей, тела на земле, воронки от разрывов. Видно отсюда было мало – обзор загораживала глухая стена стоящего прямо напротив здания из потемневших от времени бревен – но и из того, что он увидел, стало ясно, что неожиданный удар застал защитников комбината врасплох.
Тем лучше.
– Ты чем его? – он оторвался от окна и кивнул на старика.
Семеныч развел руками:
– Да ничем. Он сам. Увидел меня, да как заорет – «чёрт»! За сердце схватился, крениться начал… С испугу, похоже.
Он присел и принялся тормошить старика за плечо.
– Оставь. Помер, не видишь?.. Шрек, Сашка, Ли – к двери. Прикрывайте. Кубович – готовь РПЕ Раздай каждому.
– Что, «Тополя» увидел? – оживился тот, сбрасывая рюкзак.
Данил отмахнулся и позвал:
– Шейдер, на связь!
– Слушаю, – тут же отозвался разведчик.
– Поколи «синяка» на предмет «Тополей». Если верно укажет – жизнь оставим, так и передай.
Шейдер ненадолго отключился, а потом на канале вновь появился его голос:
– «Тополя» почти в центре территории, ну да вам вплотную не нужно идти. На выходе из сарая кусточки будут, не пойми для чего насаженные, – они вдоль внутреннего забора тянутся. Если вдоль этих кустов идти, между ними и внутренним забором, то вскоре вы прямо напротив и окажетесь.
– Что еще за внутренний забор?
– Комбинат огражден двумя заборами – бетонкой и простым деревянным с колючкой поверху. Деревянный сразу за бетонным, внутренний, вторым рядом идет. Между ними что-то вроде контрольно-следовой полосы. Так что если будете к внутреннему забору прижиматься – с вышек вас не увидят. Да им и не до того уже – там конкретная война началась! Идете вдоль, между забором и кустарником. «Синяк» говорит, там недалеко. Пройдете шагов триста – и будете прямо напротив установок. Удачи!
– Удача нам нужна, – пробормотал Данил, принимая от Кубовича толстую зеленую трубу гранатомета.
Повесил за спину, оглядел притихших диверсантов.
– Ну – с Богом…
Исход из сараюшки прошел как по маслу. Никто из защитников периметра и не заметил, как словно сама собой приоткрылась дверь и наружу одна за другой скользнули пятнистые фигуры диверсантов. Не до того им было – где уж тут внутрь смотреть, если снаружи почем зря свинцом поливают!
Первым, словно танк, осуществляющий огневое прикрытие, выдвинулся Шрек. Его массивная туша с «Печенегом» в одной руке, извиваясь по полу, исчезла в проеме, и в наушнике тут же послышался бас:
– Готов.
Вторым пошел Семеныч, вслед за ним – Кубович, Сашка и Ли. Данил шел замыкающим, внимательно глядя по сторонам и держа тыл группы. Остановился на мгновение, выдернул из разгруза приготовленную загодя растяжку, воткнул колышки, протянул, стараясь, чтобы струна полностью перегораживала тропку к крыльцу, закрепил, замаскировал наскоро. Мало ли… Вдруг кто особо умный и расторопный о сараюшке вспомнит? Придут деда проверить – да люк-то и обнаружат. Самое милое дело на пути у отходящей группы засаду устроить. А так хоть предупреждение диверсантам будет…
Кусточки казались сущим подарком. Посаженные здесь неизвестно для каких целей, они разрослись в стороны и вверх и, примыкая к деревянному забору, образовали что-то вроде закрытого от посторонних взглядов зеленого туннеля. Похоже, это было любимое место игр местных детишек – двигаясь вперед, диверсанты то и дело наступали на лежащие тут и там под ногами игрушки. Грубовато вырезанные из дерева лошадки и ослики, сшитые из тряпок куклы, сколоченные из чурбачков автомобили и самолеты, – все это, забытое или брошенное впопыхах, в изобилии валялось вокруг и время от времени жалобно хрупало под подошвами диверсантских ботинок. Кустарник рос густо, листья почти не пропускали солнечный свет, и Данилу, словно в дурном сне, вдруг на мгновение показалось, что он движется по родному Убежищу. Детский сон – тот самый, в котором он один-одинешенек бродит по его темным коридорам – всплыл из глубин памяти и встал перед глазами так пугающе реально, что он до боли сжал челюсти, загоняя его обратно. Нет. Никогда и не за что не допустит он, чтобы его дом постигла та же участь! Не бывать этому!
Вероятно, до цели действительно было недалеко, метров двести, но эта дорога показалась им настоящей мясорубкой. Издали слышался частый стук тридцатимиллиметровок и солидные ухающие удары танковых пушек, им отвечали пулеметы с вышек, где-то в центре территории рвались снаряды минометов, визжали осколки, шерстя кусты и звучно врезаясь в дерево забора – а отряд упорно полз вперед. Задача была поставлена – и ее необходимо было выполнить.
«Сорок один, сорок два, сорок три, – под стук бухающего от адреналинового удара сердца считал шаги Данил, – мать вашу, вроде сто лет уже идем, а все на месте топчемся. Ух ты!.. – тут пришлось пригнуть голову – особо крупный осколок врезался в забор прямо над головой, пробил солидную дыру в доске, расщепив ее надвое, и исчез с другой стороны. – Хрена се, посылочка… Принесёт – не обрадуешься…»
– Быстрее, быстрее, быстрее! – заорал он, стараясь перекричать оглушительный шум, стоящий вокруг. – Время, время, время! Уйдут ракеты – всё, можем домой возвращаться!
Двигаясь друг за другом – где на полусогнутых, где гусиным шагом, а где и вовсе колено-локтевым способом – диверсанты, наконец, преодолели обозначенное «синяком» расстояние. Отдав приказ об остановке, Данил не заботясь уже о скрытности протиснулся между толстых ветвей и, раздвинув листья, принялся осматриваться. С первого же взгляда стало ясно, что «синяк» не соврал – пусковые установки были здесь. Вот они, рукой подать, метров семьдесят, даже меньше. А ещё лучше не рукой, а снарядом от РПГ…
«Самое время для удара. Расчехлены, подняты, расчет, похоже, последние приготовления к пуску заканчивает. Сейчас шарахнут… Только бы успеть!..»
Судорожно выдравшись из кустов назад, к забору, он сорвал со спины тубус РПГ и торопливо зачастил, попутно споро приводя гранатомет в боевое положение:
– Все, мужики, конечная, приехали. Слушай задачу. Нас шестеро на три установки. Ли и Шрек – крайняя правая, Семеныч, Кубович – средняя, а мы с Санькой левую возьмем. Прицелились – аккуратно, точно – докладываем готовность. По команде – бьем. Бросаем трубы – и ходу! В том же порядке, что сюда шли! Выберемся – ну а там по ситуации. На исходную!
О скрытности больше не заботились – отряд в полном составе вывалил из кустов, вскидывая гранатометы наизготовку.
«Как бы реактивная струя от забора назад не ударила», – судорожно подумалось Данилу, а руки уже нацеливали тубус на крайнюю левую установку. Палец лег на спусковой крючок, и Добрынин, поймав в прицел силуэт «Тополя», заорал:
– Доложить о готовности!
Прошло долгое томительное мгновение и с обеих сторон послышалось:
– Проф готов! Шрек готов! Ли готов!..
– Огонь!!! – заорал Данил, одновременно выжимая пальцем спуск.
РПГ дернулся, будто живой, сзади зашипело, и в сторону установок ушло что-то темное, дымное, продолговатое… Данил не стал дожидаться результата – он и так знал, что попал. Чувствовал это тем самым стрелковым чувством, которое появляется в тот короткий миг, пока пуля летит до цели, и выпустивший ее понимает – все, цель поражена. Бесполезный теперь тубус полетел в сторону, Данил развернулся, намереваясь нырнуть обратно – и тут сзади врезало. Ударная волна строенного взрыва швырнула его в кусты, как щенка. Пролетев их насквозь, он, ослепший и оглохший, влип со всего маху в забор, зацепив и подмяв своим телом мелкого китайца, оказавшегося рядом не в добрый час. Ли коротко вякнул и отключился.
Лежа на боку, Данил с полминуты приходил в себя, мыча и пытаясь остановить карусель перед глазами, и лишь потом, медленно подтянув колени к груди, нашарил рукой опору и начал подниматься, попутно пытаясь продрать глаза от залепившего их песка. Встал на колени, держась за голову и ощущая тело как один большой пульсирующий ком внутренностей. Звука не было, картинка тоже оставляла желать лучшего – троилась, плыла, подергиваясь. Встряхнув головой, он похлопал руками по ушам, пытаясь вернуть звук, но добился лишь каких-то гулких неясных ударов, раздающихся откуда-то издалека, словно сквозь толстый слой ваты. Оставив попытки привести в порядок слух и решив сначала разобраться со зрением, Данил поднял голову, пытаясь сфокусироваться на картинке впереди. Что-то там происходило, впереди, что-то очень важное – а он все никак не мог проникнуть взглядом сквозь мутную пелену, застилающую глаза. Там, подминая собой толстые ветви кустарника и разбрасывая во все стороны комья земли, катался какой-то непонятный окровавленный ком… Данил еще раз встряхнул головой – и картинка вдруг обрела четкость и контрастность, все стало на свои места, и он наконец-то смог оглядеться.
Прямо перед ним, метрах в трех, неестественно изогнувшись и вывернув голову влево, лежал Кубович. Его изувеченное взрывом тело и пустые глаза, смотревшие на командира, подтверждали, что земной путь бойца окончен, и все, что произойдет дальше в этом мире, ему глубоко безразлично. Рядом с ним валялся и тяжело хрипел в беспамятстве Ван. Чуть поодаль, у забора, прислонившись спиной и запрокинув голову, сидел Санька. Шея его аккуратно, от уха до уха, была располосована, рядом лежал тесак – тот самый, с которым совсем недавно стоял над старичком в сараюшке Семеныч – а неподалеку, бешено, утробно рыча на два голоса – звук, похоже, тоже начал постепенно возвращаться – катались два человека: Шрек и Профессор. И, осознав то, что видит, поняв, что Сашка – друг и брат! – был прав с самого начала, и вот теперь лежит с разрезанным горлом из-за глупости и неверия своего товарища и командира, Данил – впервые за всю свою жизнь – потерял самоконтроль… Спазм стальной хваткой сжало его горло, и он не зарычав, а лишь засипев от дикого, какого-то всепоглощающего бешенства, рванулся вперед.
Шреку, похоже, приходилось плохо. Квазиживые мускулы уника все-таки взяли верх над живой, хоть и мутировавшей, плотью, и сейчас Профессор, подмяв Леху и притиснув его к земле, сжимал своими стальными лапами его горло.
Небывалый шок, равного которому Данил не испытывал еще в своей жизни, сделал свое дело. Мускулы, переполненные вброшенным в кровь адреналином, работали, словно гидравлические поршни. Одним прыжком преодолев расстояние, отделявшее его от сцепившихся насмерть гигантов, он свалился Профессору на спину и, ухватив его обеими руками под подбородок, рванул на себя и вправо, выкручивая шею и желая только одного – оторвать к чертовой матери эту насквозь лживую башку. Мощь рывка была такова, что шлем сорвало с шейных замков-фиксаторов, и он, блеснув черными лупоглазыми очками в лучах солнца, улетел куда-то к забору. Данил, не ожидавший такого эффекта, всплеснул руками и свалился назад, жестко врезавшись спиной в землю. Крутнулся, вскочил, намереваясь атаковать вторично, но Шреку его помощь уже не понадобилась – уник, потеряв головные аккумуляторы, утратил и подавляющее большинство своей мощи. Леха играючи оторвал руки Профессора от своей шеи, сжал ладони на его запястьях и коротко дернул на излом. Затрещали кости. Профессор завизжал и свалился на бок, прижимая изуродованные руки к груди. Пинком отшвырнув его от себя, Леха, тяжело дыша, поднялся, и, размазывая по лицу кашу из крови с грязью вперемешку, встал напротив Данила.
– Второй раз… ху-ху-ху… спасаешь… ху-ху-ху… Спасиб… – задыхаясь, еле выговорил он. – Думал – все…
Данил кивнул, отворачиваясь. Поглядел на привалившегося к забору друга, скривился… Зрение вдруг затуманилось, поплыло, по щекам потекло что-то теплое, влажное, а в груди, ширясь, все бух и бух плотный шершавый ком.
– Уходить надо… – раздался над ухом голос Шрека. – Быстрее…
Данил, против воли, кивнул. Времени действительно было в обрез, того и гляди гости нагрянут, глянуть, кто это тут так славно пошумел?
– Куда… Саньку? С собой?
Данил вновь хотел было кивнуть, но пересилил себя, прекрасно понимая, что с тремя телами на закорках они станут легкой добычей – Ли так до сих пор и не пришел в себя, а бросать его здесь никто не собирался.
– Не уйдем… – он оглянулся на густой жирный дым, поднимающийся к небу от полыхающей цистерны, и ткнул пальцем. – Туда. Отнесешь. Прикрою.
– Этого? – Леха пнул скулящего и извивающегося на земле Профа.
– Вырубай и выковыривай. С собой берем. Ван тоже на тебе. Ты тащишь – я страхую.
– Уник надень. Шлем вон, у забора. И пулемет… Трофеи…
– Выковыривай…

* * *

Комбинезон сел превосходно. Несмотря на то, что Данил был крупнее прошлого носителя, шире в плечах и уже в талии, уник, видимо, обладал возможностью растягиваться и сжиматься по фигуре. Прохладная и словно струящаяся на ощупь ткань плотно обжала его тело, подстраиваясь под размеры своего нового хозяина, и Добрынин вдруг не к месту испытал упоительное чувство торжества, смешанного со злобой. Проф ответит. Ответит за все и совсем скоро.
Повесив на грудь «винторез», который каким-то чудом остался в целости после кувырка в забор, он поднял с земли застонавшего в беспамятстве Профессора и взвалил его на спину. Мускулы уника чуть вздрогнули, принимая дополнительный груз – и Данил почувствовал, как уплотняется и твердеет мышечный каркас комбинезона, слегка сжимая находящегося внутри человека.
– Работает? – полюбопытствовал Леха, подавая «Миними». – Как оно?..
– Работает, – коротко ответил Данил, не вдаваясь в подробности. – Некогда рассказывать. К сараю.
От пылающей цистерны жарко было даже здесь, в сараюшке. Страхуя из окна пулеметом, Данил видел, как Леха, осторожно двигаясь под прикрытием занимающейся постепенно складской бревенчатой стены, подобрался к цистерне и мощным броском отправил безвольное тело Саньки в бушующее огненное пекло. Он вздрогнул – на мгновение показалось, что друг, падая, взмахнул на прощанье рукой – и сморгнул. Вот и всё. В горле вновь запершило, к самому кадыку подкатил ком… Прощай, Сашка! Двадцать лет вместе. Пережито и пройдено столько, что и на три жизни хватит. А теперь – будто часть себя потерял…
Добрынин поднял руку, собираясь протереть в который уже раз затуманившиеся глаза, и внезапно с отрешенным каким-то удивлением отметил, что тело ему не подчиняется. Вернее – подчиняется, но как-то замедленно, словно между законодательным и исполнительным его механизмами вдруг образовалась толстая войлочная прокладка, и эта прокладка теперь тормозит нервные импульсы, бегущие к конечностям. Более того, не только с телом, но даже и с головой начали твориться какие-то странные штуки – местами из его памяти куда-то стали выпадать целые куски времени протяженностью в минуту, а то и в две-три. Вдруг он обнаружил, что Шрек уже рядом и тормошит его за плечо, хотя он и не помнил, как тот возвращался от цистерны. Потом опять провал – и они уже в подземелье коллектора, около лестницы, ведущей в сарайчик. Снова пробел – и вот уже он сидит перед этим человеком… как там его… ах, да, Профессором… и старательно крутит ему запястья, а человек краснеет, изворачивается, пыжится и пучит глаза, пытаясь кричать – от боли, наверное, но у него не получается, потому что верный Шрек толстенными лапищами зажимает ему рот… Данил отстраненно наблюдал из своей собственной головы, как тело делает все само, отточенными, безукоризненными движениями, и не сказать, чтобы очень удивлялся этому – думалось ему сейчас совершенно о другом, – а скорее был приятно этим удовлетворен. Полковник мог гордиться своим учеником. Форсированные методы допроса изучались лишь краем, дозированно и в теории, тренируясь на манекене и телах убитых выродков, но теперь, когда пришла нужда, оказалось, что тело помнило все до мельчайших деталей и работало само, оттеснив в сторону сознание. Сознание даже не контролировало сам процесс, размышляло отрешенно о чем-то своем, временами подглядывая из уголка, как движется дело, а потом пряталось вновь, продолжая думать о совершенно посторонних вещах.
«Странно как… Ведь видел же, знаю, что погиб, а так и хочется оглянуться да посмотреть, где он там… Не отстал ли, не потерялся?.. Столько лет вместе – срослись, наверное. Интересно, а близнецы то же чувство испытывают? А Тандемы? Вот у кого, наверное, развито – не разорвать… Они ведь даже мысли друг друга наперед знают… И вот – прикинь – вдруг на этом месте в голове, где всегда кто-то был – пустота… Вот херово-то, а?.. Да, теперь уж и не узнать. Нет уже и Тандемов, наверное… А может, как и нам, – повезло… Нет, проверить надо… Эх… Как проверить, где их теперь разыскать?.. Чего-то чушь какая-то в голову лезет… И главное – я-то думаю себе тут в голове, а тело само работает… Ого, гляди-ка – словно на автопилоте! Ничего себе, реальный у меня автопилот – я б сам все так же точно делал… Ага, так… Раз-два, ноздри долой… Что, сука, больно?.. Ну ничего, визжать-то мы тебе не дадим… Вот так, ротик-то подзажмем, ага… Леха, молодец, спасибо за помощь. Ножик-то острый у меня, скажи спасибо, а то пилил бы тупым – тоже удовольствие еще то… Так… Че там дальше-то у нас?.. Четырех пальцев уже нет – за яйца пора браться… Оно и правильно – тянуть нам некуда, время поджимает… Ага… О… Чего это оно делает? Спичка-то зачем? Ага… Ну да, помнится, полковник про особо стойких говорил… Горящая спичка в мочеиспускальник – самое милое дело… Тут подрезать… И вот тут… Так… Теперь замотать… Кровищей истечет – вон, как из свиньи зарезанной хлещет, из кого потом тянуть? Петь-то будем уже или еще сопротивляемся? Ну вот… Процесс пошел… Вот-вот… Давай. Пой, петушок, мы послушаем…»
Информация тоже, как оказалось, доходит с задержками. Человек, захлебываясь соплями вперемежку с кровью, хлещущей из разорванных ноздрей и стекающей по носогубной складке прямо в рот, уже вещал что-то дальше и дальше, а в сознание еще только просачивались слова, сказанные с полминуты назад. Радовало одно – информация ложилась на подкорку четко и ясно, словно писалась на носитель, и Данил с мимолетным удивлением отметил, что может каким-то непостижимым образом воспроизвести ее с любого места. Как DVD-диск в плеере – мотануть и включить оттуда, откуда надо. Отметил – и тут же забыл, вслушиваясь в торопливую, захлебывающуюся исповедь.
Человек говорил, мелко тряся челюстью и воняя страхом, – и перед Добрынниным во всей ее полноте, шаг за шагом, мазок за мазком, раскрывалась грандиозная картина лжи и предательства. Все было очевидно донельзя, и теперь оставалось только поражаться, как же так случилось, что раньше никто из них – никто, кроме Сашки! – даже не попытался осмыслить всё происходящее, свести концы с концами, сложить факты и понять лежащую на поверхности истину. Он смотрел в глаза человека, пытаясь понять – как же так, как мог он верить этому… этому ублюдку, этой твари – и не верить собственному товарищу, который не единожды доказывал чувствительность своей интуиции. Смотрел и понимал – жадность. «Жадность людская этот мир в пучину ввергла, жадность людская его и погубит. Окончательно погубит. Вот и вас жадность обуяла. Что ни говори – а грабительство это, алчность… Смертный грех!» – всплыли внезапно в памяти слова отца Кирилла. Горько – но это было так. Наобещали золотые горы – и вот уже они всем Убежищем, оставив жен, детей, стариков, блея, как бараны на бойне, потянулись под нож мясника. Как мыши в мышеловку, ослепленные, одурманенные запахом бесплатного сыра, убедившие сами себя, что именно им выпал счастливый билет. Так легко – пришел и взял, воспользовавшись своим правом, правом сильного. Но сыр внезапно растаял прямо в руках, обернувшись жуткой химерой, и те, кто считал себя охотником, в мгновение ока стали дичью.
Правда обрушилась не то, чтобы неожиданно, вовсе нет… Подозрения, вложенные в него Сашкой, все же бродили где-то в самой глубине души, временами начиная подниматься на поверхность, но Данил гнал их прочь, давил, стараясь загнать назад. Впереди маячили шахты Росрезерва с их несметными сокровищами – и как можно было отказаться? И едва завидев убитого товарища и сцепившихся насмерть диверсантов, Данил с ужасом осознал, что друг был прав – в их путешествии все было совсем не так гладко, как хотелось, как представлялось поначалу. И существо, потерявшее человеческий облик, трясущееся и скулящее сейчас у его ног, только подтверждало это.
Вся экспедиция была одной большой инсценировкой. Фикцией. Обманом. Комбината Росрезерва не существовало – Братство просто убирало очередных конкурентов. Десять лет шла борьба – за ресурсы, за контрольные точки и торговые пути, за караваны… Десять лет группировки искали пути и способы уничтожения друг друга – ловчили, интриговали, засылали лазутчиков и диверсантов, пытались купить информацию о местоположении баз, чтобы нанести удар в самое сердце противника. И иронией судьбы стало то, что координаты стали известны разведке обеих сторон почти одновременно. Теперь все решала лишь скорость. Один месяц – именно этот срок нужен был диверсионному отряду комбинатовских, чтобы донести бесценную информацию до своих. А дальше в дело вступили бы «Тополя». Всего лишь одной ракеты было достаточно, чтобы уничтожить Братство. И допустить это было никак нельзя.
Так случилось, что, не считая подразделений обеспечения, на базе Братства на тот момент стояла одна лишь вернувшаяся с дальнего выхода Первая Ударная – остальные бригады были в дальних выходах и привлечь их к срочной операции, даже связавшись через спутник, не представлялось возможным. И это было большой удачей – майор Хасан был доверенным человеком командования, ему поручали решать самые сложные задачи. Две тысячи километров, хорошо укрепленный периметр и месяц времени – это было почти невыполнимо. Но Хасан ибн Аббас не был бы майором и не командовал бы Первой Ударной, если б не был способен решить и эту задачу.
План составился быстро и без промедления начал претворяться в жизнь – для успешного штурма бойцов в бригаде не хватало, а потому необходимо было найти людей и всеми правдами и неправдами склонить их помочь Братству.
Промедление сейчас было поистине смерти подобно.
И вот здесь Хасану очень сильно повезло. Маршрут на север лежал через Пензу и он знал, что в маленьком городке на юге области есть выжившие – несколько лет назад караван уже ходил через Сердобск. Правда, до некоторых пор известно ему было лишь о бомбоубежище войсковых – жадный Прапор скрыл, что рядом есть еще одна община, крупнее и сильнее. Были на то свои причины – Овчаренко всегда помнил о дизельном топливе, хранящемся в цистернах нефтебазы. И когда связист войсковых поймал условный сигнал на определенной частоте, говорящий о подходящем караване, Прапор решил, что его час настал.
Убедить Хасана, что взять Убежище не составит труда, было несложно. Как оказалось, у майора стояла схожая задача – он откуда-то уже знал об Убежище, и соляра стала лишь дополнительным – хотя и очень солидным – бонусом. Но – жизнь распорядилась иначе. Обломав зубки, командир Первой Ударной понял, что Прапор дал ему неверную информацию относительно боеготовности противника, и изменил свои планы. Времени на полноценную войну у него не было. К тому же, майору нужны были хорошие бойцы. Все, кого только он сможет найти. Так не лучше ли убить одним выстрелом двух зайцев?
Это было самое тонкое место в плане – есть ли у людей, живущих достаточно замкнуто не один десяток лет, веские причины соглашаться помогать Бригаде? Однако найти эту причину оказалось несложно – Убежище испытывало серьезный продовольственный кризис, и это была именно та точка, куда ударил Хасан. В один момент была придумана вполне правдоподобная легенда о закромах Росрезерва, в которых лежит все, что только может пожелать душа. Ну, а дальнейшее… Дальнейшее было делом техники – обещания золотых гор, которые можно получить, приложив определенные – и далеко не запредельные – усилия, подарки… и предатель.
Существо, бывшее всего пятнадцать минут назад человеком, говорило – и разум сталкера буквально отказывался верить сказанному. Это было просто за гранью его понимания – предательство свило гнездо в самом центре Убежища, и предателем этим был ни кто иной, как его глава. Не Плюшкин – змей, везде ищущий выгоду, не Герман, не Коноваленко – а полковник Родионов… Да-да, он, полковник! Тот, которому безоговорочно верили все обитатели Убежища от мала до велика, тот, кто был вне всяких подозрений – именно полковник оказался той самой гнидой! Данилу с внезапной ясностью припомнились вдруг слова Германа, сказанные в то утро: «Я полковника нашего ни разу таким еще не видал. Говорит, говорит – и умолкнет на полуслове. Или на вопросы невпопад отвечает, видно – думает о чем-то своем, и крепко думает. Глаза словно внутрь повернуты. И какая-то прямо даже тоска во взгляде порой проскальзывает – аж жуть берет! По всему видать – новости сегодня будут горячие…»
«Тоска значит?.. Ах, сука ты, сука!.. Давно уж просек, что хана Убежищу наступает… Медленно, но верно. Еды все меньше, патроны кончаются, оборудование ветшает… Вот и решил ноги сделать… Оттого и задумчивый такой ходил – просчитывал все… Верно этот ублюдок, Хасан, говорил… Как там? Цель оправдывает средства – вот и весь его девиз по жизни… Так и получается: вовремя почуял, к чему идет, – и свалил… Гниль, падаль, плесень… А может, этот брешет?.. Да нет, складно врет, нестыковок нет… К тому же – сам заговорил, не спрашивал даже… Зачем же тогда этот чучмек, Хасан который, работу предлагал? Да вот же оно, объяснение – подозрения усыпить! Ну-ка, поспрошаем… Чего б тебе еще отрезать, ублюдок?..»
Резать, однако же, ничего не понадобилось. Существо уже дошло до той кондиции, когда словесный понос, изливающийся из его окровавленной пасти, невозможно было остановить – требовалось лишь подправить чуток в нужном направлении, а там уж только слушай, да запоминать успевай. Более того, оно само, без понуканий, угодливо выплевывало, как на духу, любую информацию, представляющуюся ему интересной, всю, вплоть до самой крупинки, пытаясь угадать, что же такого еще рассказать, чтобы только смягчить бешенство и лютую злобу, кипящую в глазах стоящего над ним человека…
«Ну, впрямь, прав я… Только все хитрее гораздо – все наши междусобойчики с Санькой, все разговоры – все слышали! Жучки – вот и все решение. Радиостанции-то мы отключали, когда говорили, – да только не дотумкали, что насекомых этих можно куда угодно пихнуть, в любую складку, в любой шовчик… И ведь как отреагировал, когда Сашка про спутник все понял – мгновенно!.. Тут же мозги запудрил, на службу пригласил! И дед шаман – его работа. Шлепнул, чтоб лишнего не болтал… А как группы организовал – мы все у него под присмотром были! И в решающий момент – нож в спину!.. Ладно, суки, ваша взяла… Но это не конец еще, ой не конец… “Язык” мне все выложил, и где ваша база – я теперь знаю. Ждите в гости. Я приду, дайте только вылезти отсюда да до дома добраться… А я дойду! Дойду, не сомневайтесь… Я зубами за землю цепляться буду, ползти – но дойду. Не может того быть, чтоб всех и разом, под гребенку. Наверняка кто-то остался… Да и Герман там же, а он волк битый. Тоже не на раз вокруг пальца обвести… Так что брешет этот… сам не зная, чего брешет… Нет, нет, наверняка выстояли, не так просто Убежище расковырять! Вернемся, подмогнем – а там можно и по счетам платить. И самое главное – этого упыря найти, полковника. Чтоб только в глаза его сучьи поглядеть – и вырезать их к чертовой матери!..»
Данил вдруг ощутил, как откуда-то из середины груди поднимается кипящая волна такой жуткой ненависти, боли и горечи – аж сердце защемило. Рывком вздернув левой рукой ставшего теперь бесполезным «языка» вверх, он правой выхватил нож и всадил его по самую рукоять в глаз человека. Пленный конвульсивно дернулся, мягко заваливаясь назад – и это судорожное движение, отдавшееся горячей волной по всему телу, вернуло Добрынина в реальность. Время снова потекло привычно, и тело вновь стало таким же послушным, как и прежде, не оттесняя больше собственное «я» на периферию сознания. Он присел, складывая лодочкой ладони, зачерпнул воды, нимало не смущаясь изрядного количества крови в ней – и плеснул в горящее огнем лицо. Фыркнул, разбрызгивая вокруг, подняв голову и поглядел на стоящего перед ним Шрека.
– Ну что Леха… Все слышал?
Шрек тоже присел, окунул ручищи в воду, принялся оттирать кровь. Кивнул медленно:
– Слышал, Добрыня…
– Вот так, Леха. Палка о двух концах… Правильно отец Кирилл говорил… Шли мы с войной, хлеб отбирать у людей, по праву сильного – а вот оно как, против нас обернулось… Но Санька-то, Санька каков – даже тогда уже почуял! У нас у всех от предвкушения крыши посрывало – а он один остался, кто трезво мыслил! Ведь тогда же, перед самым выходом, мы с ним говорили, он еще удивлялся, почему это полковник ни гарантий никаких не потребовал, ни доказательств… А оно вон как! Да нахрена ему доказательства, когда он нас всех с потрохами продал, с-с-сука! – Данил почувствовал, как внутренности его снова скручивает в тугой ком от нахлынувшей жгучей ненависти.
– Что же… теперь? – помолчав, спросил Шрек.
– Путь у нас теперь один – домой. Но сначала наверх надо выйти. Не забыл – нас еще один снаружи стережет. А может, и подмогу запросил. Так что как выходить будем – максимум осторожности. Я первый, ты – следом, тебе Вана тащить. К тому же – уник на мне. Выходим – и в лес. Дальше остаешься с Ли, а я отлучусь ненадолго. Гляну что да как, может, чего полезного прихвачу…
– «Тигра» бы… – протянул Леха.
– «Тигра» бы, – повторил Данил и горько усмехнулся. – Нет, с КШМ нам неудобно будет. Пешком пойдем. На КШМ нас выследить – как два пальца… Догонят на квадрах, тормознут, повиснут, как псы на медведе, а там и остальные подоспеют.
– Пешком домой? До зимы-то успеем? – почесал Шрек затылок.
– Должны успеть, – Данил поднялся. – Нет у нас иного выхода. Все, хватит сидеть. Вперед!

* * *

Против ожиданий, трубу снаружи никто не караулил. Вероятно, Хасан не счел нужным вылавливать ушедших из-под ножа сталкеров поодиночке, справедливо полагая, что реальной угрозы они уже не представляют. Напарники, страхуя друг друга, без помех выбрались из трубы и, отойдя метров на триста в лес, расположились под огромной разлапистой елью.
– Здесь, – осматриваясь вокруг, пробормотал Данил. – Сидите тут, ждите меня. Я огляжусь только – и сразу обратно.
Бой, похоже, был в самом разгаре. Артподготовка закончилась, и теперь с той стороны, куда сейчас сквозь густой подлесок продирался Добрынин, слышался только треск очередей, разрывы гранат, да уханье танковых пушек – в наступление пошла пехота. Видимо, Хасану мало было раздолбить врага с дальних подступов тяжелой артиллерией – нужно было еще и зачистить селение, вырезать гарантированно, подчистую.
Обосновавшись на высоком густом дереве, аккурат посредине между добиваемым поселком и насыпью, на которой стоял бронепоезд, Данил отстегнул шлем, с которым не успел еще освоиться, повесил на пояс, вытащил из подсумка бинокль и принялся осматриваться. «Юкон» давал прекрасную картинку, да к тому же и расстояние было невелико – километр, не больше.
Первым делом оглядел бронепоезд. Весь его вид свидетельствовал, что местные тоже были не лыком шиты. Бронепоезд хоть и стоял еще на рельсах, но выглядел куда как хуже, чем в тот раз, когда Данил увидел его впервые. Тепловоз раздолбан, коптит, у двух броневагонов в бортах здоровенные пробоины, а третий вообще одной из колесных пар лишился, стоит, скособочившись. Бронеплощадки и теплушки разбиты через одну… Но больше всего досталось вагону управления – бойцы поселка знали, куда бить в первую очередь. Весь в рваных дырах словно дуршлаг, башня наблюдения сорвана, валяется под откосом, оба перископа вдребезги, от выносного модуля связи и тарелки спутниковой антенны одни лохмотья остались…
«Его проще бросить, чем обратно тащить, – злорадно усмехнулся Данил, которому теперь любая мысль об уроне, причиненном Братству, доставляла жгучее удовлетворение. – С такими повреждениями они даже тепловоз не заведут… Ах да… У них, кажется, еще «черный паровоз» есть… Его в бой не вводят, на подходах оставляют…»
Полюбовавшись еще пару минут на неподвижный состав, он перевел взгляд на поле боя. Хасан, похоже, решил не распылять силы, а сконцентрировал основной удар на одном направлении, пустив с других сторон небольшие группы для отвлечения внимания. Пока эти мелкие группки кусали периметр, приняв на себя все основное внимание и огонь обороняющихся, основная ударная группа под прикрытием артиллерии подобралась к бетонке, которая была уже изрядно побита пушками и минометами бронепоезда, и, заняв плацдарм, принялись методично выгрызать у противника кусок за куском. Танки, судя по реву дизелей и лязгу траков, уже действовали на территории поселка в тесном взаимодействии с пехотой, а это значило, что территория комбината совсем скоро будет основательно вычищена.
«И нашими руками тоже, – напомнил себе Данил. – Все мы в этом замешаны…»
Он перенес сектор наблюдения с периметра на подступы к бетонке, сплошь усеянные телами, и с горечью усмехнулся. Этого следовало ожидать: вперед Хасан пустил не своих бойцов, а чужих – войсковых и вокзальных. Вот Кислый лежит, раскинувшись, вон Лютый. Чуть дальше – Одноглазый из войсковых, свернулся калачиком, живот зажимает. А рядом с ним и сам Михалыч. Строго в небо смотрит, будто видит там что-то очень серьезное и к улыбке совсем не располагающее.
– Ух, ответите мне, суки… – сжав до онемения челюсти, тихо прохрипел Данил. – За все спрошу, найду способ… Все гнездо ваше клятое выжгу, жизнь на это положу!
Внизу вдруг шумнуло, и он буквально приклеился к дереву. Отлип осторожно, глянул вниз – у ствола стоял Шейдер и с усмешкой глядел вверх. Дернул стволом в руке – слезай, типа.
– Только осторожно сползай. Руки держи на виду и голову. А то я человек мнительный, бабахну ненароком, а Хасан о тебе как об особо ценном экземпляре отзывался. Желает тебя воочию лицезреть.
Рука дернулась было к поясу, но Шейдер с улыбкой качнул головой. Да Добрынин и сам уж понял, что затея бесполезная, – враг успеет в нем дырок навертеть, пока он шлем натягивает.
– Хотя ты мне таким уж особо ценным не кажешься, – поделился с ним главный разведчик, глядя, как Данил сползает вниз. – Такого косяка упороть… Учил вас полковник, учил – а вот про «Тополя», похоже, забыл рассказать. Я, если честно, думал, что у тебя еще на инструктаже подозрения возникнут – а нет, проглотил и не подавился…
– Что?! – Добрынин даже приостановился, вспомнив, как внимательно смотрел на него тогда Шейдер.
– Да то… Когда Хасан лапшу-то вам вешал… «Время у вас пять минут всего, а то по бронепоезду ударят…» – презрительно усмехнулся главный разведчик. – От комбината до железной дороги – меньше километра! «Тополь» просто технически не сможет ударить на столь малое расстояние! Вот тут бы тебе и навострить ушки-то – да нет, скушал за милую душу. Зачем бы твоей группе уничтожать установки, если они в этом бою просто бесполезны? Не задумался?
Дани молча спрыгнул вниз, понимая, что даже если бы он и обратил внимание на эти слова – это ничего не решило бы. Совсем ничего. Слишком уж близка и желанна была добыча…
– А с Семенычем-то как справились? Кто такой богатырь? Шрек небось? – оглядев его, безо всякой злобы спросил Шейдер. – Ты не думай, я не в обиде. Проф, конечно, мужик нормальный был, умный, Тарантул его всегда выделял – но больно уж строгий. Нам, разведке, частенько от него по первое число доставалось. Допек, если честно, своими придирками. Вот здесь уже сидел, – он ткнул двумя пальцами куда-то под кадык. – Туда и дорога…
– Зачем? – с ненавистью глядя на главного разведчика только и нашелся что спросить Данил.
– Ты, видимо, все это имеешь в виду? – поинтересовался Шейдер, кивнув в сторону комбината. Пожал плечами. – Жить-то хочется… Да ты, поди, и сам уже все знаешь… Семеныча-то вы запытали?
– Убежище – это правда?.. – проигнорировал этот вопрос Данил.
Шейдер вновь пожал плечами:
– Соляры у вас немеряно, а она нынче в дефиците. Да и контроль торговых путей опять же… Но это не главное. Больше всего личное пожелание Тарантула здесь сыграло. «Всех под корень» – прямо так и сказал.
И страшная догадка вдруг мелькнула у Данила в голове: «Неужели и здесь Санька был прав…»
– Да кто он такой, этот ваш Тарантул?! – чувствуя, как стремительно слабеют ноги, прохрипел он.
– А Семеныч-то неужто не сказал? – удивился Шейдер. – Крепок…
– Не спрашивали…
– Упустил, значит… – кивнул Шейдер. – Понятно… Тарантул – это история отдельная. Пришлый он. Лет пятнадцать назад к Братству прибился и за эти годы с пешки до ферзя сумел подняться. В службе рубился как одержимый, словно вперед его что-то гнало – вот и вылез в верха.
– Откуда пришлый?! – заорал Данил. – Откуда, ублюдок, отвечай!
– Ты б с выражениями осторожнее, – мгновенно сбросив улыбку, сквозь сжатые зубы процедил Шейдер. – А то шлепну сейчас, не погляжу, что майор тебя живым затребовал… Из ваших краев и забрел, сумел выбраться, хотя, рассказывал, фонило у вас тогда порядочно… Это для нас он – Тарантул, а для вас – Паук.
Земля качнулась у Добрынина под ногами. Мир рушился, рассыпался словно карточный домик. То, что раньше казалось гранитно незыблемым, на поверку оказалось неопределенным и зыбким словно туман над болотом. Привычные вещи и понятия, те, опираясь на которые он жил всю свою сознательную жизнь, исчезли в мгновение ока, сменившись совершенно иной реальностью. Сашка – мертв. Полковник – предатель. Паук – жив. Это было что-то невозможное, что-то, во что отказывался верить его мозг…
– Этого не может быть… – потерянно, невидяще глядя на Шейдера, прошептал он. – Как он мог выжить? Как?!
– Да все просто. Вы когда его из Убежища-то выкинули, он перво-наперво выходные воздуховоды завалил, а потом уж стал думать, как выбираться. Кинулся туда, кинулся сюда… глядь – фургон бронированный, инкассаторский. Какая-никакая, а защита. Завел кое-как, поехал. Дозиметр у него с собой был, радиопротекторы тоже – только пистолет потерял, когда с воздуховодами возился. Да он ему и не понадобился – на поверхности тогда чисто было, в плане зверья. Все живое выжгло, а кто и остался – по щелям прятались… Дернул он по аптекам, на окраине города нашел одну, где «бэха» на складе ящиком лежала. Затарился – и на выезд, на восток двинул. Пока ехал – прибарахлился, фургон на бэтэр сменил, защиту получше нашел, оружие. «Бэху» постоянно глотал, витамины… Хреново, конечно, было, дозу-то он порядочную хватанул. Кровью с обеих концов тёк, волосы повылезли – но все-таки выжил. И все время на восток ехал, за Урал, в Сибирь. Ума хватило понять – чем дальше в глушь, тем чище местность. Так и выбрался. А мы уж его потом подобрали, несколько лет спустя. В деревеньке, в глуши, бездельем маялся… Так к Братству и пристал…
Сил больше не было. Ноги подломились, и Данил, как стоял – так и уселся на землю. Грохнул шлем, ударился оптикой о корень дерева «винторез» – он не обратил на это ровно никакого внимания. В голове стояла одна лишь гулкая пустота. Ни эмоций, ни мыслей – ничего.
– Ну, это ты зря, уселся-то. Ты давай-ка вставай. Нам тут недолго идти, всего минут двадцать. Вот майору тебя доставлю – там уж и отдохнешь, – качнув пистолетом, сказал Шейдер. – Ну-ка…
Голова его вдруг как-то странно дернулась назад, словно кто-то подкрался и резко потянул за волосы на затылке, вместо правого глаза закровило темное отверстие и главный разведчик кувыркнулся на землю. И сразу же откуда-то сзади, из-за спины, до Данила донесся одиночный звук выстрела СВД – стрелял Счетчик. И звук этот странным образом встряхнул Добрынина, вливая силы в опустошенное тело и мысли в поддавшийся на краткие мгновения отчаянию мозг. Звук этот словно напомнил, что не все еще кончено, что у отчаявшегося человека всегда есть то, что помогает ему в минуты самых страшных бед и горестей, – надежда. Что как бы ни было велико отчаяние – нельзя сдаваться без борьбы, и все свои силы теперь необходимо направить на выполнение лишь одной, самой главной задачи – во чтобы то ни стало вернуться домой.
Он поднялся, стараясь не глядеть на распялившегося в нелепой позе Шейдера, под которым уже изрядно натекло крови, подобрал шлем, винтовку, проверил оптику и повернулся к бегущим от опушки леса Шреку и Счетчику.
– Погоня за нами, – едва приблизившись, тут же известил Ван. – Мы со стоянки вовремя ушли, там уже бойцы с собаками. Да еще и по выстрелу сориентируются… Двадцать минут – и здесь будут.
– Все-таки решили подстраховаться, упыри, выловить оставшихся… – горько усмехнулся Данил. – Собаки-то откуда?
Китаец пожал плечами:
– Не знаю. Может, в поезде привезли…
– Тебя Шрек в детали посвятил?
Ван кивнул.
– Жаль Саньку, – он приподнялся на цыпочки и положил Данилу руку на плечо. Сжал крепко, вздохнул. – Хороший был парень…
Данил покачал головой:
– Да, знаю. Спасибо, Ванька. Но тут не только в Сашке – тут об Убежище дело стоит. Нам обратно во что бы то ни стало надо добраться. Не верю я, что и там всех под чистую… Герман там, Айболит там, да и мужиков достаточно с пацанами… Отобьются пока, продержаться до нашего возвращения…
– Так ты думаешь… – в голосе Счетчика сквозила едва различимая надежда, – думаешь, могли продержаться?
– Да, шансы есть. Бомбарь крепко построен, внутрь просто так не пройти, да и там еще надо постараться. Пулеметы поставить у ходов на уровни и в коридорах – и все, год можно держать…
– А воздух? Вода, еда, топливо?
– Сам знаешь. Вентшахты после того случая с Пауком замаскировали и дополнительные провели, скрытые. Помнишь – в развалинах соседних домов, на нефтебазе… Вода есть, еда тоже, топлива навалом – чего ж еще?
– Твои бы слова… – пробормотал китаец.
– Все, мужики, некогда болтать, – Данил, прислушиваясь, уловил наконец далекий и постепенно приближающийся собачий брёх. – Задача наша теперь одна – от погони оторваться и выжить. Делаем так: идем до реки, с километр по ней проходим – и расходимся. Вы дальше, по воде, сколько возможно, а я в сторону ухожу, уведу за собой. Еще к каравану надо зайти, забрать кой-чего… Вещички, дробовичок…
– Ты смотри, охрана там, – предостерег Ван.
Данил отмахнулся:
– Какая там охрана… Всех диверсантов услали, а пехота сейчас внутри периметра воюет. Если и есть сторожа, то человек десять, не больше. У них сейчас каждый боец на счету…
– Где встречаемся?
Данил задумался на секунду:
– Через трое суток ждите меня у старичка. «У Шамана» – помните? Там и пожрать затаритесь.
Ван кивнул:
– Если тебя нет…
– Собирайтесь и чешите прямым ходом домой… – Данил помолчал секунду, прислушиваясь – лай и людские крики слышались все отчетливее. – Ну – все, вроде… – он печально улыбнулся, всматриваясь в лица товарищей. – Прощаемся сейчас, потом некогда будет. Обнимемся?
От богатырской хватки Шрека затрещали кости, придушенно пискнул Ван.
– Потише ты, медведище, поломаешь… – вырвавшись из объятий гиганта, Данил потер ребра. – Да, и вот еще что… Из воды будете выходить – сыпаните вот это… – он вытащил из кармана тюбик с «кайенской смесью» и сунул в руку Счетчика. Поглядел еще раз на каждого, подолгу задерживая взгляд, будто пытаясь запомнить. – Ну а теперь – двинули. Удачи нам всем, мужики!

Эпилог

Поздним осенним вечером, когда солнце, укрывшись за горизонт, тянуло за собой налитые свинцовой мглой тучи, грозящие руинам города проливным дождем, на площадь перед зданием вокзала вышел человек.
Путь его был долог и труден. На это указывал и продранный в нескольких местах и заштопанный наспех рюкзак из камуфлированной ткани, и грязные, странного вида, похожие на копыта ботинки, и столь же странный, изгвазданный в грязи комбинезон, плотно облегающий всю его внушительную фигуру.
По скупым и медленным движениям было видно, что человек смертельно устал. Последнюю неделю он двигался практически без сна и еды, давая ноющим мышцам лишь короткий трехчасовой отдых в самые темные ночные часы и надеясь на то, что прибудет к своей цели вовремя.
Но он опоздал.
Стоя посреди площади, человек смотрел туда, где прежде был его дом – и не узнавал этого места. Убежища больше не существовало. Здание вокзала было разбито, уничтожено. Каменные обломки, перекрученная арматура, кирпичи, песок, куски досок и осколки стекла усеивали чистую некогда площадь. И везде, куда бы ни посмотрел человек, взгляд его натыкался на белые, обглоданные зверьем, дождем и ветром человечьи кости.
Человек был неподвижен, и трое выродков, вынырнувшие из настежь распахнутых, покосившихся ворот, с территории элеватора, заметили его не сразу, а лишь оказавшись на самом краю площади. Он стоял спиной, и вожак, опустившийся было на четвереньки, готовясь одним прыжком преодолеть разделяющее их расстояние и упасть на жертву, вдруг заскулил, как побитый пес, попятился и, увлекая за собой остальных, поспешил убраться восвояси. Выродки чувствовали, когда их боятся, страх живых существ был для них приманкой, говорящей, что жертва слаба и охота на нее не сопряжена с большим риском. Но запах, исходивший от этой темной безмолвной фигуры, был абсолютно иным – человек пах непонятной и оттого еще более опасной смесью глубокой тоски и дикого бешенства.
Он не стал входить внутрь, остался стоять посреди площади – слишком хорошо представлял, что творится сейчас там, под бетонными сводами Убежища. Детские сны сбылись, стали реальностью – родной дом встречал его не радостными криками и объятиями дорогих и любимых ему людей, вкусным ужином и теплой постелью, а темнотой, пустотой, безмолвием и смертью.
Старик шаман оказался прав. Мрак и смерть преследовали человека, и, как бы ни старался он уйти, убежать, опередить – настигли в самый последний момент. Почти три месяца минуло с тех пор, как он ушел из дома – и обратно вернулся уже совсем другим. Если душа разорвана на части – полная горечи, отчаяния и злобы, она может срастись неправильно. Измениться до неузнаваемости, поменять жизненные приоритеты, установить новые цели. Именно это и случилось. Все хорошее, доброе и светлое было забыто, и дальнейший свой путь, свою цель человек видел лишь в одном – он знал, что отныне не будет ему покоя до тех пор, пока люди, уничтожившие его дом, остаются живы…

Здравствуйте, дорогие друзья!
Когда в 2010 году я сел за написание первой книги трилогии, я, конечно же, не знал и не представлял, во что это выльется. Быть напечатанным – очень хотелось, тем более и было что сказать, однако слишком уж нереальным и далеким все это казалось. Надеялся, конечно, – но как-то… эфемерно надеялся. «Может быть, когда-нибудь…» – вот как-то так. И когда спустя два года первая книга вышла в печать – радость моя была запредельной.
Выписывая главу за главой, вкладывая в текст смысл, я надеялся, что некоторые мысли мои воспримутся читателями, заставят кого-то изменить свою жизнь к лучшему – и я не ошибся. Тема патриотизма, поднятая главой Убежища в первой книге, показала, как остро стоит эта проблема среди нынешней молодежи. Откликов было много – и на портале и в группе «ВКонтакте» и в личную почту. То же самое касается и темы воспитания себя – ведь именно этим занимался главный герой Данил Добрынин под чутким руководством полковника Родионова. Книга изменила жизнь некоторых читателей – и об этом они лично писали мне в почту. И это – здорово, это радует меня больше всего! Не пресловутая слава, не деньги – хотя, они в нынешнее время играют практически ключевую роль – радует именно сама возможность показать молодому читателю немного другую жизнь… Не ту где главную ценность играют миллионы, дорогая одежда из бутиков, машины-квартиры-куршавели, а ту, где во главу угла ставится верная дружба, взаимовыручка, готовность постоять за себя и своих близких, готовность идти ради них до конца. Показать – а там уж читатель пусть сам делает для себя выводы, если голова на плечах имеется.
Среди часто звучащих вопросов, есть один, который раздается, пожалуй, наиболее часто: «Что это такое – написать книгу?» Или, перефразируя: «Как изменилась ваша жизнь после выхода книги?» Как? Да очень просто – ответственности прибавилось. И это, пожалуй, самое большое изменение. Да-да, именно так. Гнать «лажу» мне совесть не позволяет, а потому приходится работать с полной отдачей. Причем – не просто выдать «на гора» очередную бездумную стрелялку, а вставить в книгу хоть что-то, что вновь и вновь будет заставлять человека думать над прочитанным. Соответственно, убавилось свободного времени. Тут уже не поваляешься порой за любимой книжкой и не посмотришь интересный фильм – читатель ждет, надеется на скорый выход книги. Вот и приходится работать.
Еще – прибавилось почты. И сильно прибавилось, скажу я вам. Но – это только плюс, это показывает, что книга не оставила равнодушной. И я очень рад, что мне пишут и оставляют отзывы о книге. Это показатель. Показатель общего мнения о прочитанном. И этот показатель мне очень нужен – опираясь на него, я вижу, в правильном ли направлении двигаюсь. Спасибо за ваши отзывы, дорогие друзья!
Но что это я тут растекаюсь мыслью по древу, все о себе да о себе… Наверно, стоит немного и о книге…
«Право на жизнь» я старался построить так, чтобы практически в каждой главе было что-то, о чем следует подумать. Мораль. Чтобы перед читателем ставился вопрос, который необходимо обдумать и решить. Для себя. Спросить – «а как бы я поступил в такой ситуации?» или «а какова была бы моя реакция на произошедшее?» Ведь именно в этом состоит немаловажная составляющая часть литературы, что я не устаю повторять, – не просто развлечь читателя, но еще и заставить его реагировать, сопереживать, думать и делать выводы.
«Право на жизнь» можно назвать полуфиналом трилогии. Пожалуй, первая и вторая книга – они более слитны, это более «единое целое», чем вся трилогия… Может быть, потому что написаны они были вместе?.. Здесь даны завершения некоторой части основных сюжетных линий, ответы на важные вопросы – но остальные линии уходят вдаль, в будущее, в третью книгу. Однако это вовсе не значит, что глобальный сюжет завершается в финале второй книги и третья будет уже не так интересна. Вовсе нет. В третьей части, в «Праве на…» вас еще ожидает… ожидает, да… (здесь я коварно улыбаюсь). Не буду ничего говорить, даже название пока держу в строгом секрете. Но – постараюсь устроить «взрыв мозга»… Скучно не будет, я в этом уверен.
О первой книге трилогии говорили, что это вполне самостоятельный мир. Дескать, убери книгу из Вселенной Метро 2033, сделай ее самостоятельной – и она ничуть не потеряет. Оно, наверное, так… Ведь в маленьком городке, где находится Убежище, нет метро, герои живут достаточно замкнуто и закрыто, и поэтому я не мог построить мостики со Вселенной. Во второй книге все изменилось. Герои «вышли в мир», они путешествуют, встречают на своем пути много нового – и вот тут уже есть простор для фантазии! И потому – получи, дорогой читатель, сразу несколько пересечений. Благодаря им «Право на жизнь» более прочно и гармонично вплелось в канву Вселенной и, более того, некоторые пересечения теперь важны для завершения сюжета, и они еще значимо отзовутся в третьей книге, повлияют на ее финал.
Что ж… Хватит, пожалуй. Не буду больше утомлять вас болтовней. Тем, кто уже прочел, хочу пожелать успешного и вдумчивого усвоения прочитанного. Ну а тем, кто имеет обыкновение слова автора читать прежде, чем непосредственно текст, хочу сказать – приятного чтения! Добро пожаловать в мир «Метро 2033: Право на жизнь»!
С уважением,

Денис Шабалов.